Песня скорпионов - Алексей Щербаков,Елена Прудникова,Юрий Нерсесов Страница 150

— Ещё… — тихо сказала она.

— Тётя Рада нас убьёт, если узнает, — с коротким смешком капитан зашёл на второй круг.

— Сама виновата! — Обида на мужа жгла хуже выпитой настойки. — Почему позволила мне выйти за этого резинового пупса? Я, дура, не понимала, но она-то обязана была сообразить, куда дочь лезет?! А теперь всё равно!

До своей постели Воислав добрался лишь под утро.

— Где был? — Велемир всегда спал чутко.

— В гостиной заснул.

— Врёшь! Там темно и нет никого.

— Тогда зачем спрашиваешь? В морду дать хочешь? Давай, бей, только чтобы родители утром не увидели.

Друг молчал долго. Потом сквозь зубы процедил:

— Я был против старого урода. А они мне в два голоса: не суйся, твоя сестра большая девочка, это её решение. И что теперь? Ведь полугода со свадьбы не прошло…

— Ты оказался прав, — Воислав мрачно уставился в потолок. — Они все неправы, а ты прав. Знаешь, как она мужа назвала? Резиновым пупсом!

— С тобой ей хорошо было? — Велемир с трудом выдавливал из себя слова по одному.

— Да.

— Тогда приходи. Пусть у Ладки будет кусочек счастья. Она славная, кто ж виноват, что ей так не повезло!

Глава 19

Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово

Воислав продолжал торчать в столице. Его несколько раз выдернули на допросы, после чего оставили в покое, но и обратно не отпускали. Они с Ладой пытались скрывать охватившее обоих безумие — как умели. Дома больше не рисковали, встречались в «отелях на час», приходя туда в короткую ночь, когда Экзепр закрывает Отца и Мать. На тёмных улицах меньше шанс попасться на глаза знакомым. Ободранные номера, помнившие сотни любовников, их не смущали — удивлялись лишь сами номера, не часто видевшие столь бурную страсть. Порой не вылезали из постели сутки, забыв о еде и подкрепляя силы шоколадками. Лада предпочитала горькие пайковые плитки, а Войко и детскую «Лисичку» кидал в рот, не раскусывая, и тогда его поцелуи пахли шоколадом. Так оба и запомнили ту зиму — серое небо, серые простыни и запах шоколадок.

Единственное, что портило жизнь — Горан. Перед ним было стыдно, но что делать, если её телу Зленовац безразличен до отвращения? От того, что в этом никто не виноват, было ничуть не легче. «Он резиновый, — как заклинание, повторяла она в минуты становившейся все более неприятной близости. — Резиновый пупс, медицинская процедура». Лицемерие удавалось — супруг ни о чём не догадывался.

Спецпрокуратура тем временем продолжала копать. Само угольное дело раскрыли быстро: вороватый замначальника службы снабжения Невридского флота собрался срубить перед отставкой ещё деньжат. Получил бюджет на топливо для «Тавалоги» и подобных ему старичков, сговорился с таким же жуликом в одном из управлений «Невридаугля», да и купил лигнит, оформив как антрацит. Прибыль гешефтмахеры поделили пополам, но все документы подчистить не сумели, да не очень-то и старались. В первый раз, что ли — и ведь всегда прокатывало.

Зато сейчас не прокатило. Сперва следаки установили, что антрацита управление добыло меньше, чем продало. Потом заинтересовались оформлением реализации излишков низкосортного угля и нашли фальшивую накладную о его продаже для гарнизонных котельных.

Обоих жучков повязали и ненавязчиво предложили изменить статью в обмен на откровенность. Воровство у родной армии можно квалифицировать как подрыв обороноспособности, а можно как хищение — преступление одно и то же, а сроки совсем разные. Штатский согласился, но на следующий день неудачно упал с тюремных нар и сломал шею. Зато переведённый в одиночку военный пел соловьём, и вскоре в соседней камере очутился его начальник в звании целого контр-адмирала.