Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 263

Эгерт отвернулся. Тория прекрасно понимала, что он имел в виду, – и он знал, что она понимала.

Подправляя кочергой пылающие в камине дрова, декан Луаян искоса разглядывал обоих.

Сходство Тории с покойной матерью порой пугало его – он боялся, что вместе с красотой, изысканной красотой мраморной статуи Тория унаследует и трагическое непостоянство, и жестокую судьбу своей матери. Давая согласие на брак дочери с Динаром, он искренне надеялся, что у Тории все будет по-другому, – но случившееся вслед за этим несчастье развеяло его надежды. Тория была слишком похожа на мать, чтобы стать счастливой; много раз деканово сердце сжималось, когда он видел в полутьме библиотеки гордую, вечно одинокую фигурку в вечно темном платье.

Сейчас Тория сидела на низкой табуретке, подобрав колени к подбородку, нахохлившаяся, как мокрый воробей, раздосадованная своей же глупостью – сказала лишнее, а ведь не болтунья! Лицо ее, даже с гримаской раздражения, оставалось тонким и женственным – и декан с удивлением понял вдруг, что те перемены, которые он заметил в дочери совсем недавно, набирали силу.

Солль стоял рядом, почти касаясь рукой ее плеча – но не решаясь коснуться; даже Динару, который был уже женихом, Тория не позволяла стоять так близко. После гибели его все стало хуже – вечно замкнутая в прозрачную скорлупу собственного горя, собственной потаенной жизни, строгая дочь Луаяна отпугивала молодых людей еще издали – они разлетались, как стаи осенних листьев, принимая ее отчужденность за презрение и гордыню. Теперь рядом с ней стоял убийца Динара – и Луаян, поглядывавший на обоих через плечо, с изумлением подмечал в дочери множество мелких, немыслимых до сих пор черточек.

Она стала женственнее. Она, безусловно, стала женственнее, и линии красивых губ пролегают мягче – даже сейчас, когда она хмурится. Ей глубоко не безразлично, что рядом стоит Солль – человек, которого она не так давно готова была уничтожить!

Трещали, занимаясь, сухие поленья. Декан с трудом заставил себя вернуться к разговору.

— Это я виновата, – сказала Тория траурным голосом. – Будь проклят мой язык…

Луаян осуждающе на нее покосился:

— Поосторожней с проклятиями…

Потом, подумав, подошел к одному из высоких шкафов и отпер дверцу.

— Отец… – голос Тории дрогнул.

Декан извлек из сейфа яшмовую шкатулку, откинул крышку, взял с черной бархатной подушечки нечто, тихонько звякнувшее желтой цепочкой.

— Вот он, Солль… Взгляните, можно.

На ладони у него лежала золотая пластинка с фигурной прорезью – медальон на цепочке.

— Это Амулет Прорицателя… Немыслимо ценная вещь, хранимая в тайне.

— Меня нельзя выпускать из этой комнаты, – сказал Солль в ужасе. – Я же все им доложу…

Декан поймал сочувственный взгляд Тории, обращенный к Эгерту; подумал, покачал головой:

— В моих силах сделать так, чтобы вы забыли… о виденном. Как забыл ваш друг Гаэтан об одном случае, свидетелем которого он случайно стал… Это возможно – однако я не буду этого делать, Эгерт. Вы должны пройти свой путь до конца. Боритесь… за свою свободу, – последние слова декан произнес, обращаясь к медальону.

— Но что, если Лаш узнает?! – взвилась Тория.

— Я не боюсь Лаш, – отозвался декан глухо.

Пламя в камине разгоралось все сильнее, и медальон на ладони Луаяна отбрасывал блики на потолок.