Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 265

Она хотела сказать, что снежная гладь напоминала ей чистую простыню, которой накрывали покойника, но не сказала. Пусть Эгерт не думает, что она всегда шутит так мрачно; зима ведь действительно красива, и кто виноват, что в сугробе можно замерзнуть до смерти, вот как ее мать?

На выступавших из стен балках сидели красногрудые снегири с белыми снежинками на спинах, похожие на стражников в их яркой форме; тут же прогуливались и стражники с длинными пиками, красно-белые, нахохленные, похожие на снегирей.

— Тебе не холодно? – спросил Эгерт.

Она глубже засунула руки в старенькую муфту:

— Нет. А тебе?

Он был без шапки – снег ложился ему прямо на волосы и не таял.

— А я никогда не мерзну… Меня отец воспитывал как воина, а воину, помимо всего прочего, приличествует закалка, – Эгерт усмехнулся.

Миновали городские ворота – мокрый снег залепил оскаленные пасти стальным змеям и драконам, выкованным на тяжелых створках. По большой дороге тянулись санные обозы; Тория уверенно свернула и вывела Эгерта к самому берегу реки.

Подобно стеклу, покрытому изморозью, поверхность воды была затянута корочкой льда – плотной и матовой у берегов, тонкой и узорчатой у середины; сама же стремнина оставалась свободной, темной и гладкой, и на самом краю льда стояли толпой черные, исполненные важности вороны.

— Мы пойдем вдоль берега, – сказала Тория. – Посмотри… Тут должна быть тропинка.

Тропинку погребло под снегом. Эгерт шагал впереди, и Тория старалась попадать башмачками в глубокие следы его сапог. Так шли довольно долго, и снег перестал наконец падать, и сквозь рваные дыры в облаках проглянуло солнце.

Тория прищурилась, ослепленная – таким белым, таким сверкающим оказался вдруг мир; Эгерт обернулся – в волосах у него вспыхивали цветными огнями нерастаявшие снежинки:

— Долго еще?

Она улыбнулась, почти не понимая вопроса, – в тот момент слова показались ей необязательным довеском к снежному, залитому солнцем великолепию этого странного дня.

Эгерт понял – и нерешительно, будто спрашивая позволения, улыбнулся в ответ.

Дальше пошли рядом – тропинка выбралась на холм, где снег уже не был таким глубоким. Одну руку Тория держала в теплых недрах муфты, а другой опиралась на руку спутника – Солль плотнее прижимал к себе локоть, чтобы ладонь ее, спрятавшись в складке рукава, не мерзла.

Остановились ненадолго, оглянулись на реку и на город; над городской стеной сизыми столбиками стояли струйки дыма.

— Я никогда здесь не был, – признался Эгерт удивленно. – Как красиво…

Тория коротко усмехнулась:

— Это памятное место… Здесь было старое кладбище. Потом, после Черного Мора, здесь похоронили в одной яме всех, кто умер… Говорят, от мертвых тел холм стал выше на треть. С тех пор это место считается особенным, одни говорят – счастливым, другие – заклятым… Дети иногда оставляют на вершине прядь своих волос – чтобы сбылось желание… Колдуны из деревень ходят сюда в паломничество… А вообще… – Тория запнулась. – Отец не любит это место… говорит… Но нам-то чего бояться? Такой красивый белый день…

Они простояли на вершине еще почти час, и Тория, указывая замерзшей рукой то на реку, то на заснеженную ленту дороги, то на близкий серый горизонт, рассказывала о пронесшихся над этой землей веках, о воинственных ордах, подходивших к городу сразу с трех сторон, о глубоких рвах, от которых остались теперь только скрытые снегом канавки, о неприступных, ценой множества жизней воздвигнутых валах – тот холм, на котором стояли сейчас Эгерт и Тория, оказался остатком размытого временем укрепления. Солль, слушавший внимательно, предположил, что неприятельские орды были сплошь конные, да еще и весьма многочисленные.