Голос Кьертании - Яна Летт Страница 29

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

— Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?

— Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.

— Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?

— Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.

Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.