Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 412

Госпожа Тория Солль заперлась в своей комнате и не желала никого видеть. Нянька часами простаивала под дверью, умоляя госпожу съесть хоть яблоко, хоть ломтик мяса, – само упоминание о пище вызывало у Тории отвращение. Она не объявляла голодовки – она просто не могла есть, только жадно пила приносимую нянькой воду. Увидев ее сквозь дверную щель, старая женщина долго потом маялась и плакала – Тория постарела лет на двадцать, кожа ее плотно облегала кости, и на исхудавшем, белом до синевы лице лихорадочно блестели воспаленные, нездоровые глаза.

Однажды – это случилось вечером, когда нянька на кухне кормила Алану остывающей кашей, – госпожа спустилась к ним. Неверным шагом пройдя мимо обмершей женщины, она молча подхватила Алану на руки и судорожно прижала к себе – так, что глаза девочки расширились от боли. Тория трясла ее и тискала, истерично целуя, путаясь пальцами в растрепанных волосах, постанывая и приговаривая чуть слышно: «Малыш… Мальчик мой… Маленький… Сынок…» Потом до Аланы дошел весь ужас происходящего, и, забившись от страха, она закричала во все горло, заплакала так, что слезинки разлетелись веером; будто протрезвев от этого крика, Тория безвольно опустила руки, позволяя девочке выскользнуть на пол, повернулась и ушла, не говоря ни слова.

Всю ночь старая женщина и маленькая, дрожащая Алана скулили и плакали, тесно прижавшись друг к другу.

Глава пятая

Утро он провел в одиночестве, как, впрочем, и предыдущий вечер, и утро перед тем. Попойки в доме Соллей постепенно сошли на нет; для жителей Каваррена не осталось тайной его странное нежелание исполнить свой воинский долг – явиться на зов и возглавить гарнизон в борьбе с разбойниками, о которых уже и в Каваррене говорили, что они необычайно жестоки и наглы. Город, как и прежде, жил слухами, но и слухи не вечны, кто-то уже потерял интерес, кто-то пожал плечами, а кто-то и прямо объявил Эгерта Солля изменщиком и трусом…

Он усмехнулся. Горожане могли предположить, что их, горожан, мнение мало заботит Солля, – но у них не хватило бы воображения понять, в какой колоссальной степени ему наплевать на все их пересуды. Он сидел у окна и равнодушно смотрел, как пузырятся под дождем лужи, как бродят по двору псы и время от времени гремят по мостовой кареты с кичливыми гербами.

В дверь нерешительно стукнули; горестный лакей просунул в щель свой круглый, пуговкой, нос:

— Господин… Там… Спрашивают…

Эгерт вяло отмахнулся. Посетители не интересовали его.

Лакей ушел – однако через минуту вернулся снова, несколько возбужденный.

— Господин… Она говорит… что это важно… Что она…

— Кто – она? – Эгерт удивился. Визит к нему дамы в самом деле был диковинкой.

Лакей помялся. Тихонько вздохнул:

— Девчонка, мой господин. Такая… девчонка, одним словом.

Эгерт подумал, разглядывая дождь. Погода казалась мало подходящей для визитов, и он рассудил, что, возможно, таинственная посетительница и впрямь слишком хочет его видеть.

— Проси, – бросил он лакею.

Тот снова замялся:

— Так она… мокрая, господин мой, грязная, ковер замарает…

— И ты не в состоянии избавить меня от визитов замарашек? – спросил Эгерт холодно.

Лакей засуетился:

— Так… гнать, что ли?..

Эгерт со вздохом поднялся.

Девушка ждала у дверей; она действительно походила на искупавшегося в тине ежа, черные волосы слиплись и висели сосульками, под подошвами прохудившихся башмаков натекла уже целая лужа, и потому Эгерт узнал ее не сразу, а только тогда, когда она шагнула ему навстречу и хрипловато, простуженно пробормотала: