Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 427

Его товарищи перемигнулись и сально, с видимым удовольствием загоготали.

— Один мешок! – голос возмущенного Михара сорвался в писк. – Один, и больше не дам!

Сзади чьи-то руки схватили меня под мышки, сильно дернули, вытянули из телеги; я выронила узелок, изо всех сил ворочая головой, пытаясь найти в лицах окружавших меня людей хоть искорку, хоть проблеск сострадания.

Михар прыгнул на старшего, размахивая кулаками; несправедливость так потрясла его, что он забыл, казалось, о страхе, – он ругался и грозился так, будто эти пятеро ехали в телеге, а он, храбрый Михар, остановил их среди леса, чтобы грабить…

— Пойдем-ка. – Меня волокли прочь. Сил сопротивляться не было, парализованная ужасом, я покорно переставляла ноги, когда позади меня ругань Михара переросла в отчаянный крик, и крик оборвался тонким: не-е!

Я обернулась.

Михара не было видно за розовыми ветвями какого-то цветущего дерева. Михара не было видно, только ноги его молотили воздух невысоко над землей – помолотили, подергались и повисли без движения.

В глазах моих наступила ночь.

Путь сквозь лес прошел в полубеспамятстве. Остановившись у родника, разбойники долго и тщательно брызгали на меня водой и давали напиться; потом круглолицый, странно поигрывая бровями, подмигнул поочередно всем своим спутникам и красноречиво взялся за пряжку своего ремня.

— На сук захотел? – осадил его старший. – Сове покажем, как есть… Сова скажет – «нет», тогда пользуйся без страха… Сова скажет «да», так тоже ничего, потом получишь, и не убудет от нее…

— После Совы не убудет?! – возмутился круглолицый. – Да он ее в лепешку сплющит, они же мрут после Совы!

Живот у меня свело судорогой.

Старший прищурился на круглолицего:

— Тебе что, Сова не по нраву? Девок отбивает, да?

Все четверо его товарищей отвели глаза и громко засопели.

— А Сова бы и не узнал… – буркнул непокоренный круглолицый.

— Решил бы, что так и было!

— Все расскажу Сове, – сказала я, размазывая по лицу грязную воду. – Все расскажу, и про тебя, – я ткнула пальцем в круглолицего, – и про тебя, – и я наугад кивнула на щуплого молодого парня с косынкой на шее.

— А про меня – что? – справедливо взбеленился парень. – Я – что?

— Поговори, – процедил мне старший, сузив глаза. – Поговори, так к сосне привяжем, волки спасибо скажут… Никто не узнает, была ли девка…

— Узнает, – отрезала я с нахальством, родившимся от крайнего отчаяния. – Пять языков – не один язык… Кто-то ляпнет – с прочих головы полетят…

Старший ощерился и с размаху засадил мне пятерней по лицу. Согнувшись и всхлипывая, я успела-таки заметить, как пятеро обменялись злыми, напряженными взглядами.

К дереву меня привязывать не стали, а примотали за руки к лошадиному хвосту – и старая кляча с непосильной ношей на спине, и я, ожидающая самого худшего, много раз прокляли длинное, тяжкое путешествие через весенний щебечущий лес.

И уже в сумерках все мы вышли к схоронившемуся в зарослях поселению – временному разбойничьему лагерю. Логову, короче говоря.

* * *

Эгерт Солль проснулся среди ночи оттого, что на щеке его лежал шрам.

Он вскочил в холодном поту, вцепившись руками в лицо, – шрама не было, он исчез еще тогда, двадцать лет назад, когда заклятие трусости было снято…

Но откуда это гадкое ощущение, откуда вера, что шрам невидим – но он здесь?!