Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 441

— Это дело судьи, – сказал Эгерт глухо. – Пусть Ансин ищет, в этом городе традиционно ловкие судьи…

Бургомистр подержал в руках обрывок цепи, положил снова на стол.

— Эгерт, а Луар с матерью?

Солль внутренне сжался, как от прикосновения того самого ржавого когтя.

— При чем здесь Луар?

Бургомистр пожал плечами:

— Ни при чем… – И сразу, без перехода: – Ты… Вы ведь тоже не любите орден Лаш, да, полковник?

— Вы знаете, бургомистр, – отозвался Эгерт после паузы. – Здесь все про меня знают.

Его собеседник колебался, будто решая, говорить Эгерту нечто важное или все-таки не говорить. Солль ждал, покусывая уголок рта.

Ожидание его оказалось тщетным. Бургомистр решил промолчать и потому с натугой улыбнулся:

— Прости, Эгерт… Я не хотел никого обидеть… Значит, Сове осталось топтать землю считаные дни, да?

Эгерт решительно вскинул голову:

— Да… Я выступаю на рассвете. Все. Это все.

Если бургомистр и подумал что-то о поспешных решениях и необдуманных действиях, то поучать полковника Солля все же не решился.

— Удачи, – сказал он серьезно. – Неплохо было бы… Слишком много всего. И Сова, и… здесь… Город бурлит, как котел. Еще немного – и мне придется продавать мантию.

Последние слова были шуткой; Эгерт вежливо улыбнулся, пожал протянутую руку и с той же лихорадочной поспешностью направился в гарнизон – по душу лейтенанта Ваора.

* * *

На площади, неподалеку от здания суда, молча стояла хмурая, настороженная толпа. Изможденные, оборванные люди глядели вслед разодетым горожанам, плевали под ноги ливрейным лакеям, шарахались от проезжающих карет; посланцы разоренных деревень явились в город искать помощи и правосудия, город же оказался равнодушным, бесчувственным, глухим…

Луар ехал шагом; толпа глядела на него угрюмо и неприязненно, он с трудом преодолел желание поторопить коня и быстрее проехать мимо.

Он ехал, и под рубашкой у него покачивался медальон. Луар кожей чувствовал, как подрагивает – будто пульсирует – в такт лошадиному шагу золотая горячая грань.

Луар ехал как меж двух огней – первым огнем, горящим внутри его, был Амулет, снова оживший, требовательный, мучительный предмет, давно сделавшийся будто органом его тела, причем органом болезненным и больным; вторым огнем был город, холодный и подозрительный, явно враждебный ко всем пришельцам и незнакомцам, город с наглухо закрытыми ставнями, опустевшими лавками, усиленными нарядами нервной, злобной стражи. Луар, вдруг оказавшийся в родном городе чужаком, шкурой чувствовал косые, настороженные взгляды.

В какой-то момент ему сделалось плохо, так плохо, что он зашатался в седле. Лягушонок в бочке со смолой… Кошка с чулком на морде, тряпичный мячик для множества ног, или судьба – всего лишь балованный шкодник, ребенок, способный зашвырнуть живого лягушонка – в смолу…

…Ох, как сердилась мать. Как она переживала – ему совершенно искренне стало стыдно, он изо всех сил хотел исправиться… Мать говорила отцу, и голос ее дрожал: «Откуда? Он же добрый мальчик… Он же… Откуда это?»

Это было живой мышкой, которую он выкрал из мышеловки, привязал к ножке стула и каминными щипцами отдавил лапу.

Зачем он это сделал? Может быть, потому, что накануне случился визит к цирюльнику, который такими же щипцами, только поменьше, вырвал Луару зуб? Луар тогда подумал, что цирюльнику приятно делать другим больно, что это его хлеб и насущная необходимость… И он позавидовал цирюльнику. И он захотел тоже. Мышка…