Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Старобинец Страница 52

Баю-баюшки-баю,

А я деточку свою,

Баю-баюшки-баю,

Злому Брату отдаю…

Под несколькими слоями черепков обнажился наконец труп младеницы. На холоде она хорошо сохранилась и была почти не тронута разложением, скорее мумифицировалась и ссохлась, отчего ее скрюченное голое тельце казалось гораздо меньше, чем бывает у новорожденных.

В ногах была размещена почерневшая плацента с двумя иссохшими пуповинами. Порченую плаценту, к которой крепился бездушный ребенок, всегда хоронят с ним вместе – в знак того, что все связи с миром живых для него навек прервались.

На груди у младеницы лежал крупный тяжелый камень, весом превосходивший ее раза в три. Когда Кай потянулся, чтобы его поднять, Виктор заголосил:

— Что творишь?! Не трожь!

— Обращайся ко мне как должно, безродный могильщик Виктор, – не глядя на него, сказал Кай.

— Прошу вас, пастырь, – исправился Виктор, – не убирайте с нее булыжник, она восстанет!

— Не восстанет. Я справлюсь. Мертвого человека удержать от воскрешения куда проще, чем живого мура от смерти.

Игумен с усилием снял камень с груди ребенка. Обширная гематома расползлась вокруг проломленных ребер как будто не шестнадцать лет назад, а вчера. Булыжник убил младеницу, но время ее не тронуло. Пощадило.

«Ей же холодно, ее нужно запеленать», – мелькнула безумная мысль в голове игумена. Он вспомнил того единственного бездушного новорожденного, которого ему довелось приговорить и казнить в Кальдере. Кай завернул его тогда в свой собственный старый подрясник. Не чтобы тот не замерз, а чтобы не видеть, что с ребенком сделает камень.

Игумен надел перчатки, вынул младеницу из гроба и положил на снег, на живот.

Мужики запричитали. Виктор шарахнулся в сторону, поскользнулся, упал – и дальше зачем-то пополз, словно надеялся остаться незаметным для какого-то грозного, одному ему видимого преследователя.

Напевавшая в нескольких шагах от могилы Ольга протянула к ссохшемуся тельцу старческие руки. Потом медленно и неповоротливо направилась к малышке. Как будто она сама только что восстала из гроба, но ожили только руки и вели за собой все тело.

Будет деточка молчать,

Ей не велено кричать.

Кто же будет под землей

Мою деточку качать?

— Зачем ты, пастырь, мучаешь без того безумную мать?! – возмутилась повитуха. – Ты сомневался, что бездушное дитя похоронено? Хорошо, ты проверил – и нашел его на месте, в могиле. Так зачем ты вынул тело из гроба?! Зачем потревожил прах?

— Затем, что дитя могли подменить, – ответил игумен.

Реакция матери тоже была важна (хотя об этом Кай умолчал) – и эта ее реакция с его версией, к сожалению, не вязалась. Ведь Ольга вела себя так, будто, выглянув из-за завесы безумия, и правда увидела собственного ребенка, а не подменыша. И это означало, что, даже если девочку подменили, это сделала не она.

Кай пристально вгляделся в спину младеницы. По центру, между лопатками, вполне различимое даже на темной, задубевшей за шестнадцать лет коже виднелось родимое пятно гнили. Такой же формы и в том же месте, что и у Анны.

Кай густо покраснел. Показания Чена и Сванура, видевших Анну избитой, а через полчаса невредимой. Сегодняшние показания самой Анны, утверждавшей, что епископ никогда не разбивал ей лицо. Новорожденный в руках Анны, хотя, со слов повитухи, она никого не рожала. Кай был так убежден, что у этого всего есть рациональное объяснение: логичная, идеальная, кристаллически четкая, как снежинка, версия близнецов.