Песня скорпионов - Алексей Щербаков,Елена Прудникова,Юрий Нерсесов Страница 57

Сделав дело, контрминоносец ушёл на юг. Куда именно? Ариэль не говорил, а Радое не спрашивал, попросив лишь высадить себя на окраине города. Он — репортёр и обязан увидеть всё. Сколько раз пришлось повторять эту фразу несколько следующих дней, попав к уммаханским дознавателям!

— Вы являлись личным другом казнённого узурпатора. Скажете, это не так?

— Я журналист и дружил со многими людьми, у меня есть друзья и среди уммаханцев.

Удары по рёбрам и почкам.

— Вы ездили на боевые операции с преступником и убийцей Ариэлем Ираклисом? Не отпирайтесь! Вот фотографии.

— Это моя обязанность, как журналист я должен видеть всё…

Душный подвал с низким потолком и торчащим из него ржавым железным крюком. Через крюк перекинута верёвка с подвешенным за большие пальцы рук человеком. Голое тощее тело в чёрных полосах от расщеплённых на конце бамбуковых палок — обычное дело для Уммахана. Зато мешок на голове — уже совсем иное! Местных палачей явно натаскивали специалисты Лиги. Согласно их теориям, когда пытаемый ничего не видит, он чувствует себя совершенно одиноким и беспомощным, и ему куда страшнее и больнее, чем с открытым лицом.

Сдёрнули мешок, облили висящего водой. Повернули лицом к Нишичу.

— Узнаёшь его?

— Да! Это он! Привозил президенту деньги… Платить наёмникам, расстреливающим народ… И ещё обещал доставить ему ядовитые газы…

Радо стиснул зубы. Только не терять лица! Если палачи почувствуют его страх, всё кончено.

— Я впервые вижу этого несчастного. Но, конечно, после того что вы с ним делаете, он признается даже в похищении памятника Омбунигве.

Снова удары. Как своих, не калечили, но три ребра всё же сломали, да и кровью мочился долго.

К счастью, уммаханцы толком не знали, о чём спрашивать. О присутствии Радое на борту «Майдигири» во время расстрела президентского дворца они и не думали. Поэтому всё закончилось быстро. Его перевели в больницу, подлечили и доставили под конвоем в министерство иностранных дел.

— Народный Союз протестует против вашего ареста, — коротенький, почти карлик, сотрудник пресс-службы министерства ещё не обтёрся в новом кресле и говорил, словно читая заранее подготовленный текст. — Мы не хотим ссориться с вашей страной. Вы свободны. Вам даётся два дня на то, чтобы покинуть Джалну. Распишитесь, что ознакомлены с постановлением о депортации.

Нишич прочёл бумагу и положил на стол.

— Прошу разрешить мне остаться.

Чиновничек удивился. Обычно люди, выпущенные из уммаханской тюрьмы, стремились удрать первым же рейсом — как можно скорее и всё равно куда. На смуглом личике полукровки появилось подозрение.

— Мы ваши враги. Зачем вам оставаться?

— У меня нет друзей и врагов. Я пишу о том, что вижу. Вы сказали, что не хотите ссориться с Народным Союзом. Если желаете, чтобы в Светлоградово узнали о вашей правде, лучше меня никого не найдете. У вас ведь есть своя правда, о которой вы хотите поведать?

Радое сумел убедить неопытного столоначальника, получил аккредитацию и увидел всё. Ходил по выгоревшим улицам экзепристских и альрамейских кварталов, где нестерпимо пахло разложением. Участвовал — естественно, только как журналист, в облавах на беспризорных детей, которых увозили в Уммахан. Девочек и самых красивых мальчиков — в публичные дома и гаремы. Прочих в закрытые военные школы, откуда выходили безжалостные псы с промытыми мозгами, готовые рвать любого по приказу хозяина и во имя возвращения Джалны. Сначала его терзали ночные кошмары, от которых спасал только выпитый перед сном стакан виньяка, потом привык.