Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Старобинец Страница 66

— Я не об этом! – Кай покраснел. – Небесновидная краска, которой были обработаны ведьмины платья, – и яд небес. И то и другое изготовил алхимик. Это не может быть совпадением. И там и там – наверняка одно вещество, просто разная концентрация. Понимаешь, Чен? Если в платьях все-таки была не порча, а яд, это изменит ход моего расследования!

Староста взглянул на Кая с недоумением:

— Какая разница, пастырь? Что так, что сяк – Анна все равно виновата в хвори.

— Но мы же должны знать правду! – воскликнул Кай.

— И что эта правда изменит? – печально осведомился Чен. – Способ казни? Не вулкан, а виселица?

Чен смотрел не на Кая, а на четыре свежие могилы, и Кай кожей почувствовал, как староста сдержался, чтобы не сказать еще кое-что: «Если бы не эта твоя никому не нужная правда, если бы ты сразу просто ее казнил без всяких расследований, все они сейчас были бы живы – и доктор, и Юлфа, и Алекс, и моя Лея». Невысказанные слова нависли над старостой тяжелым снеговым облаком, навалились ему на плечи, и Каю вдруг мучительно захотелось обнять его, похлопать по спине, чтобы это облако все же лопнуло черными снежинками слов, чтобы Чен произнес их, и ему бы от этого стало легче. Вместо этого Кай холодно и сухо сказал:

— Задача инквизитора – установить истину. Мне нужен эксперт, который из краски, содержащейся в ткани, выделит яд. Ты знаешь такого, староста?

— Нет, пастырь. Я с такими экспертами не якшаюсь.

— А тот человек, что расписал Золотую церковь, – может, он мне поможет?

— Господь с тобой, пастырь! Это Густав, иконописец, он не сможет сделать из краски яд, это совершенно исключено!

— Почему же исключено? Это просто химическая реакция. Человек, который разводит краску из золота, должен знать химию.

— То, о чем ты говоришь, называется алхимия, пастырь. Это богопротивное дело. Густав – набожный человек, он на такое не согласится. А даже если б и согласился – откуда ж он возьмет краску, платьев же больше нет?

— Есть платье. – Кай опять покраснел. – То, которое я перекупил у паромщика. Я не сжег его.

— Но ведь… так нельзя, пастырь!

— Нельзя уничтожать вещественные улики, представляющие ценность для следствия! – заорал Кай.

Могильщик Виктор обернулся на голос Кая и с ненавистью выдохнул в его сторону тонкую, плотную струйку ягельного дыма.

— Тише, пастырь, – прошептал Чен. – Не стоит кричать, что вы ослушались епископа Сванура и прячете ведьмино платье. На вас могут пожаловаться. Вас тут многие невзлюбили в Чистых Холмах.

— А ты, Чен? Ты тоже меня невзлюбил?

— Поначалу – да, – признался староста. – Но потом я увидел, что человек вы хороший. Вы епископа от смерти спасли. Меня с того света вытащили. И Лее помочь хотели… Я не стану рассказывать Свануру про ведьмино платье. Но вы должны его уничтожить.

— Только после того, как выделю яд!

Лицо у Кая горело. В голове и ушах взбесившимся колоколом стучал пульс. Он почувствовал, как две горячие струйки вытекли из ноздрей, полились по губам и по подбородку. Кровь закапала в снег, как будто вскипела в лице, перестала помещаться под кожей, и излишки выплеснулись наружу.

Чен, заохав, схватил ком снега, приложил игумену к носу и запричитал:

— Вот поэтому, пастырь, вы в последнее время без аппетита и такой бледный! Из-за ведьминого платья, которое вы храните. А теперь еще носовые кровотечения! У епископа ровно так же хворь начиналась.