Янтарь и Лазурит - Чайный Лис Страница 86

— У каса-обакэ бывают имена?

Нуна наконец подняла голову, и их взгляды встретились, он заметил удивление в янтарных глазах и сведенных бровях. Слегка наклонившись набок, нуна уперлась локтем в ногу, тщательно рассматривая лицо Сюаньму.

Он уже успел пожалеть о заданном вопросе, как она ответила:

— Друг с другом они общаются при помощи шорохов и дуновений, но также понимают нашу речь. Некоторые могут разговаривать, но это старшие и сильные, а молодые нет. Мы в детстве давали им имена, некоторые соглашались и откликались на них, а другие… были недовольны.

Сюаньму вопросительно посмотрел на нее, ожидая продолжения, однако совсем не такого:

— Твоего звали Ситосито[76].

«Моего?» – пронеслось у него в голове, но вслух он ничего не произнес.

Зато на лице сидевшей на кровати нуны появилась улыбка. Она убрала руку с ноги и улеглась обратно, опираясь на локти, и мечтательно уставилась в потолок.

— Знаешь, я не удивлена, что ты назвал мышонка Чиком. Кстати, где он? – Нуна продолжала говорить непонятные вещи и не давала толковых объяснений. – И Ситосито тоже…

— Чжи.

— Что?

Она непонимающе смотрела на него.

— Я назвал его Чжи. – Сюаньму сглотнул. – В Цзяожи так мыши пищат.

Нуна несколько раз моргнула, а потом вдруг схватилась за живот и захохотала. Ее заливистый смех наполнял комнату радостью, пока она каталась по кровати.

— Мыши… пищат! Ха-ха-ха!

Смущенный Сюаньму отошел на несколько шагов от ширмы и приблизился к кровати принцессы Наюн, чтобы поймать нуну в случае, если она упадет на пол.

— Ой, Рури, – все еще давясь смехом, выговорила она. – В Сонгусыле они пищат «ччик-ччик».

Когда нуна произносила «чик» и «ччик», эти звуки казались ужасно похожими. Сюаньму не спешил отвечать, а нуна сидела с чуть приоткрытым ртом и смотрела на него, склонив голову набок.

— А дождик в Тигусе капает «ситосито»! – И ее радостный смех снова наполнил покои. – Узнаю старого доброго Рури.

Лучи солнца освещали комнату сквозь плотную рисовую бумагу на окнах и окрашивали лицо нуны в теплые оттенки. Сюаньму почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Монах, большую часть времени походивший на отполированную каменную плиту, не смог совладать с эмоциями и позволил себе улыбнуться. Он не привык смеяться, но в компании нуны решил не прикидываться непоколебимой статуей.

— Как мне тебя не хватало…

Ее голос, обычно ровный, как поверхность озера в безветренный день, дрогнул на последнем слове. Едва ощутимо, но Сюаньму заметил чувства, что она так старательно скрывала: горечь, таившуюся в глубине янтарных глаз, боль, дрожавшую на ресницах, и тепло, с которым она смотрела на монаха.

Он должен подбодрить ее.

Сюаньму сделал шаг вперед и нарушил дистанцию, которую всегда старался соблюдать.

— Теперь я здесь.

Нуна резко вдохнула и поджала губы. Она больше не смеялась и не улыбалась, только с удивлением всматривались в лицо Сюаньму – с недоверием и надеждой, словно старалась увидеть в нем что-то родное. Стало неловко. Хотелось отступить и отвернуться, но он заставил себя стоять на месте, пока уголки губ нуны не дернулись вновь.

— Спасибо, Рури.

Он не ответил. Просто прикрыл глаза, позволяя молчанию сказать то, что слова передать не могли.

В покои принцессы Наюн вошла служанка Хеджин, словно специально дожидалась за дверью, когда они договорят, – Сюаньму бы не удивился, если она так и сделала. В руках она держала поднос, комнату тут же наполнил нежный цветочный аромат.