Голос Кьертании - Яна Летт Страница 88

Только потому, что она сама изменилась?

Одет проще, чем раньше, – конечно, теперь он не один из Десяти, уж об этом мать позаботилась…

Но парадный чёрный камзол препаратора сидел на нём хорошо, и чуть отросшие волосы, зачёсанные назад, были такими же густыми – как сильно ей хотелось когда-то зарыться в них пальцами.

Первые прикосновения седины, и шрамы, и темнота, расплывающаяся по лицу от глаза, изменённого радужкой орма… Всё это казалось ей тогда не отталкивающим, а привлекательным.

С недовольством она ощутила отголосок прежнего волнения, своей первой детской влюблённости, заставлявшей долго ворочаться в постели, бессмысленно краснеть, и видеть его во сне, и…

Наверное, такое не может просто взять и растаять без следа.

А значит, она не должна корить себя за эту дрожь.

Он столько волновал её, мучил – быть может, сам не желая того. Как непохоже это было на то, что она чувствовала с Унельмом. Рядом с ним всё становилось и просто, и тепло – и совсем не мучительно.

Но, встретив взгляд Эрика Строма сейчас, она ощутила прежнюю муку, как рыболовный крючок, не до конца изъятый из тела. Больше не влюблённость, не влечение – только их след, но этот след выделялся на фоне нового чувства, как выжженный участок земли в окружении молодой зелени.

— Стром, – сказала она приветливо, улыбаясь улыбкой своей матери. – Мы давно не виделись.

Он поклонился:

— Да, пресветлая. Я возвращался от вашего отца… и не ожидал встретить вас теперь, но раз встретил – у вас найдётся минута? – Он говорил так спокойно, и Омилия вдруг поняла, чтó всегда было частью крючка.

В словах Эрика Строма, в его голосе никогда не было нетерпения или страха. Омилия знала: согласится она поговорить с ним или отошлёт прочь, он не опечалится, не разозлится.

Чего он хотел от неё? Была ли она для него только глупой девочкой, которую стоит держать ближе к себе – вдруг пригодится?

Вот бы бросить этот вопрос ему в лицо и посмотреть, как он станет выкручиваться…

Может быть, позднее она так и поступит.

— Хорошо. Присядем?

Она выбрала скамейку в окружении роз, будто Корадела могла прокрасться и подслушивать разговоры дочери лично.

Скамейка стояла недалеко от аллеи – это было сигналом уже для Эрика Строма; привычный к дворцовым тонкостям, он должен был понять. Место уединённое – но не слишком. Людей, заслуживающих доверия, и возлюбленных приглашали в уединённые беседки и павильоны. Эта скамейка, открытая взглядам прохожих, была ясным посланием.

Омилия не знала, чего ждать, но была готова к обороне.

Её просьба о поцелуе – её, наследницы, просьба – и его отказ, о котором она вспоминала иногда, кусая губы или подушку от бессильной злости…

Хотел он вернуть её расположение – или извиниться за тот день?

Омилия не успела решить, что хуже, потому что Стром заговорил:

— Пресветлая… – Он снова обращался к ней по точным требованиям дворцового этикета – а тогда, всего один раз, назвал по имени. – Я хочу поблагодарить вас.

— Поблагодарить, – повторила она с недоумением, и Эрик кивнул.

— Я знаю, что произошло на вашей… помолвке, – просто сказал он. – Знаю, что вы спасли мне жизнь. Теперь знаю.

— Мой отец…

— Нет, – поспешно отозвался он. – Конечно нет. Но у меня свои источники. До сих пор я был уверен, что своим освобождением обязан лишь препараторам. – Тень промелькнула в его глазах, и Омилия вспомнила о забастовке, унёсшей жизнь гениального Горре, и о том, что за ней последовало.