Голос Кьертании - Яна Летт Страница 89

Тогда все волнения прошли как-то мимо неё: слишком занимали её мысли об Унельме, боль разрыва – она и в самом деле была уверена, что сумеет всё закончить, – и страх перед будущим, и желание взять судьбу в свои руки.

Эрик улыбнулся:

— Забавно, но… судя по всему, версий того, как именно мне удалось избежать казни, куда больше, чем тех, кто реально приложил к этому руку. Я перед вами в долгу. Надеюсь, что когда-то сумею его вернуть.

— Это вовсе не обязательно, – неловко отозвалась она, с ужасом чувствуя, как голос становится выше, будто на место Омилии-новой возвращается Омилия-прежняя. – Я знала, что ты ни в чём не виноват. И… у меня были свои причины так поступить.

— Это я тоже понял. Рад, что оказался вам полезным.

Это было почти как прежде – когда в его словах были то ли ласка, то ли насмешка, то ли что-то другое, чему она не могла найти названия.

Омилии показалось, что она поскользнулась и падает, падает – и тёмные удушливые воды смыкаются над ней.

Это было нехорошо, совсем нехорошо. В этом не было ничего похожего на светлый невесомый луч, протянувшийся между нею и Унельмом.

И всё-таки это всё ещё имело над нею определённую власть, и Омилия разозлилась.

— Если это всё, у меня ещё много дел. И про твоё спасение – не за что. Полагаю, у тебя были на меня другие планы, но всё равно получилось неплохо, ведь так?

Он и бровью не повёл.

— Мне нравилось ваше общество, пресветлая. И я всегда был благодарен вам за доверие. Мне жаль, если я причинил вам боль. Я никогда этого не хотел.

Он мягко поднялся со скамьи, не дожидаясь, пока Омилия даст знак, что отпускает его, и поклонился.

— Надеюсь, ваше путешествие пройдёт хорошо, пресветлая госпожа.

Она смотрела Эрику вслед, пока его плащ не превратился в чёрное пятно на фоне алого, белого и зелёного дрожания розовых кустов, – глазами, не видящими от злости.

Как смел он так открыто высказать, что сумел причинить ей боль?

Только Эрик Стром мог прийти к ней, чтобы поблагодарить и принести извинения, – и оставить раздавленной и униженной.

Неужели он снова сделал это нарочно?

Омилия впилась в край скамьи так, что побелели пальцы, и прикрыла глаза. Нельзя дать понять случайным наблюдателям, что она взволнована разговором.

Ей показалось, что она слышит шепотки, – но это просто играл в ветвях ветер.

Омилия медленно выдохнула через плотно стиснутые зубы, разгладила юбку на коленях. Это становилось привычкой, и она сделала мысленную пометку – следить за руками.

Она устала, так устала от этого – от Химмельгардта, дворцового парка, правил и ограничений, которые никуда не делись оттого, что мать перестала говорить с ней. В детстве, когда мать неделями не говорила с отцом, Омилия думала: как ему повезло.

Теперь она в полной мере понимала, что отсутствие Кораделы – не только благословение, но и наказание. Омилия могла сколько угодно на разные лады повторять себе, что ни в чём не виновата. Чем дольше длилось молчание матери, тем сильнее становилось чувство вины.

Унельм. Он не мог спасти её – но в нём было её спасение. В его свободе, простоте, радости жизни.

Отчего-то Омилия была уверена: такой человек, как Унельм, остался бы собой, даже родись он во дворце.

Скоро они улетят прочь отсюда – будут далеко, и никто не помешает им, и не будет вокруг десятков любопытных, липких взглядов…