Относительность предопределенности - Валерий Большаков Страница 91

Каллистянские низины отливали горьким шоколадом или черным кофе, верхушки холмов искрились ярким инеем, но самыми приметными были многокольцевые цирки – полное впечатление, что в пруд со стоячей, болотного цвета водой уронили камень: волны разошлись – и застыли. Да так оно и было, только круги гуляли не по воде, а по крепчайшему льду. Вон, как бликуют, словно глазурованные… Отражают отражение… Сверкают, блестят, переливаются в буром свете Джупа…

Щелкнули динамики на пульте, и Бельская-Блэквуд вздрогнула, вырываясь из космических фантазий.

— Всё идет штатно, – доложил Бирский с деланной бодростью. – Экипаж посадочного модуля… Тьфу, ты! Я хотел сказать – экипаж десантного бота жив-здоров. Радиация – одна десятая миллизиверта в сутки, это не считается… Находимся… Э-э… Пусть лучше Римас доложит в градусах! Я-то откуда знаю… Короче, мы где-то тут, с краю Адлинды, у вала кратера Лофн. Собираем минералогическую коллекцию. Породы… Схожи с хондритами. Стартуем… Э-э… Скоро уже стартуем!

— Ждём, – кивнула Шарлотта, как будто Шурик мог ее видеть, и обернулась на стук магнитных подковок. Она ожидала увидеть Почтаря, но в рубку явился Строгов, биолог и врач.

Натянуто улыбаясь, он вымолвил:

— На дежурстве?

— На вахте, – сухо ответила Бельская-Блэквуд и свела брови, прислушиваясь, пытаясь разобрать, что означает шумок в динамиках. А вот и смешки донеслись… Пальцем прижав усик микрофона, она поинтересовалась: – Веселитесь?

— Ага! – хихикнул Бирский. – Тут Изя камушков натащил – целый мешок!

— А чё? Ну, красивые же камешки! – глухо донесся радостный вопль Динавицера. – Сувенирчики! И Ритке подарю, и Соне, и Насте Гириной, и самому адмиралу!

Краем глаза Шарли заметила, как передернулся Строгов.

— Кацманавт! – выцедил он.

Женщина брезгливо сжала губы, и с деланным оживлением заговорила в микрофон:

— И мне камешек!

— А как же! – мигом отозвался Изя. – Тебе – самый большой!

— Шарли! – обозначился голос Пита, явно кисшего от смеха. – Они… уже выбрали камешек… Размером с кирпич!

— А нам не жалко! Да, Шура?

— Не-е! Носи на здоровье, Шарлотточка!

— Спасибо! – улыбнулась Бельская-Блэквуд, радуясь резкому уходу биолога и врача. – Стартуйте, давайте! Нам к Сатурну пора!

— Ух, ты-ы…

— Вот уж где камушков!

— Балда! Где ж там камушки найдешь?

— Сам балда! А Кольцо на что?

— Да там лёд один! Говорю ж, балда…

Нарочито суровый голос Станкявичюса положил конец трёпу:

— По местам! Приготовиться… Старт!

Суббота, 23 февраля. Ночь

«Дельта»

Ингерманландия, Хольмгард

Ночь тянулась тревожной тишиной, лишь скрип половиц и шёпот огня в печке напоминали, что дом живёт. Старый дом, выстроенный еще прадедом Нати на окраине Хольмгарда – первый этаж сложен из обкатанных валунов, а второй – из толстенных бревен.

Сенизо сразу полюбил бывать в «родовом замке Иверень» – тутошние места куда больше подходили его чувству земной гармонии. Хольмгард заложили на острове, чьи скалистые, обрывистые берега обтекала шумнокипящая Вуоксен. В дельта-мире это была быстрая, широкая река, полноводная, как Нева. Впадала она в Финский залив около Виборга, а в истоке собирала студеные ручьи, сливавшиеся с Великой Стены – ледника, что вздымался за темным еловым лесом, за пустошью тундростепи.

В Хольмгарде никогда не было душно, тут не росли изнеженные кипарисы и пинии – их отсюда «выселили» могучие ели да сосны. Ветра, что веяли над ледником, доносили зябкую прохладу. Могли и стылого дождя нагнать, а то и мокрого, слякотного снегу навалить. Всё равно, хорошо…