Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 113

— Я в норме, — парень пытается отстраниться, но вырваться из рук Варшавского не так-то просто.

— Бросайте голозадого симулянта. Здесь извлекать надо!

Медсестре дважды говорить не приходится — быстрое пальпирование, укол обезбола и длинный тонкий пинцет, введенный в рану.

— Органы не задеты, вроде, — шипит, превозмогая боль, бледный как полотно Леха.

— Молись, чтоб так, — Герман вовремя замечает схлынувшую с лица Верку. От вида крови и запаха медикаментов ее шатает. Приходится схватиться за барную стойку, чтобы не бахнуться в обморок.

— Вер, присядь. Не бойся, опозоренная жертва киллера приставать не будет. Верно я говорю, Игорек?

Ингвар пытается занять более приличную позу, что со спущенными штанами удается с трудом.

— Я с вами не закончила! — неожиданно властно рявкает медсестра, пресекая попытку Даля хотя бы натянуть трусы на голую задницу.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа. Быть может нам пора обсудить стоп-слово? — мужчина подмигивает девушке, скалясь в улыбке опытного соблазнителя. Куда девать глаза Верка не знает — с одной стороны бледный, но держащийся в сознании Леха и гора кровавых тампонов у его ног, с другой голая поджарая задница шведа, и разглядывающие ее с явным интересом голубые глаза. А между всеми этими подстреленными собранный, резкий Герман, раздающий четкие указания, но не задающий вопросов. «Ждет, когда уйдет медик, чтобы не было лишних ушей?» — доходит до Смирновой, поднявшей с пола барный табурет и устроившейся у самой двери.

Полчаса спустя все промыто, зашито и заклеено несколькими слоями марли и пластыря. Лишь вручив молчаливой медсестре солидную пачку зелени и проводив ее до низа, Герман замирает в дверях статуей бога праведного возмездия.

— Ну?! Я готов насладиться всей глубиной твоей тупости! — серые глаза метают молнии, способные испепелить на месте. Ингвар в ответ злобно щурится и сопит, как обиженный малец.

— С кем встречался? Кому звонил? Шувалову? Радкевичу?

— Обоим, — нехотя бухтит швед.

— Нда, как ты вообще дожил до сознательных лет с таким шилом в заднице?!

— Отлично дожил. Весело, — кривясь и придерживая штаны, Даль поднимается с кровати, с вызовом встречая ледяной взгляд Варшавского. — Но они мне оба за этот ответят!

— Око за око, жопу за жопу? — усмехается Герман.

— Именно, мой скучный рассудительный друг.

— Тебя почти прибили из-за твоего безбашенного веселья.

— Nära skjuter ingen hare* (шведская поговорка «почти подстрелил — значит кролика нет», в русском аналоге «чуть-чуть не считается»). Еще поглядим, чьего кролика подадут к обеду.

* * *

На Кленовой Верка больше молчит и даже слушает в пол уха. Все здесь напоминает о прошлом. Зеркала, где отражалось многократно повторяющееся насилие, кровать, помнящая ее жертвенную покорность и жестокие ласки Кравчука, пол, ползая по которому она молила о пощаде. Ее личная Голгофа. Мучения, которые почти остались в прошлом. Почти, потому что один лысый урод еще продолжает топтать землю.

— Вер? — голос Германа выдергивает из пучины памяти. Судя по мягкости тона, Варшавский понял ее состояние, не задавая вопросов. Впрочем, как и всегда. С ним можно просто молчать, оставаясь на одной волне. — Посмотри, может опера не все растащили. Я бы не отказался от чая или кофе.

Смятая, наполовину рассыпанная банка Нескафе отыскивается в пенале, вместе с кубиками рафинада. Чайник кто-то забрал, зато есть ковшик с недавно отколотой эмалью. В нем Смирнова и кипятит воду — на всех. Обещание кофе и действие обезболивающего взбодрило раненых, теперь наперебой вещающих Варшавскому, как было дело.