Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 116

Она готова была к скандалу, к разборкам с усатым Жорой, к нескончаемым материнским крикам, обвинениям и претензиям. Но никак не к виду зареванной Анна Николаевны, спящей прямо в домашнем халате на Веркином диване в обнимку с затасканным плюшевым медведем, который в далеком детстве был любимцем дочери. На материнских щеках подтеки туши, на столике рядом стакан с водой и флакон валерьянки.

— Ма-ам, — шепчет девушка, садясь на край постели. В горле ком и почему-то очень стыдно за сказанное вчера в сердцах «ненавижу». Хотя она по-прежнему злится и обижается, но жаль все же больше. Смирнова-старшая ворочается, медленно пробуждаясь от дремы и не сразу соображая, что Вера ей не снится.

— Доченька, — бормочет, тут же разражаясь слезами, — Вероничка, солнышко…

Пухлые материнские руки обнимают, прижимают к теплой мягкой груди. Губы шепчут, оставляя на щеках горькую влагу слез:

— Прости меня, маленькая моя. Прости, дуру безмозглую…

Еще чуть-чуть и Вера сама зарыдает в ответ. Ей так это было нужно. Все долгие месяцы с конца лета, когда день за днем она переживала одна глубинное личное незамеченное матерью горе, раз за разом ломаясь внутри и разбиваясь на осколки только для того, чтобы вновь и вновь сращивать, склеивать и подниматься, жить несмотря ни на что.

— Выгнала я урода. Так, что дорогу сюда забудет. Он же тебя не… — Анна смотрит в глаза, умоляюще, прикусывает губу, боясь услышать ответ.

Вера отрицательно качает головой.

— Слава Богу, слава Богу, — причитает мать, заводя по новому кругу бесконечное, — прости, прости, прости…

— Думала, что любит меня. Так хотела женского счастья. Просто, чтобы чувствовать себя желанной. Верунь, ты понимаешь, да?

И она кивает, просто потому что уже хочется закончить эту покаянную исповедь — слишком позднюю, но оттого не менее болезненную.

— Все хорошо, мам, все хорошо. — Непонятно, кто кого успокаивает — дочь, едва не ставшая жертвой очередного насилия, или мать, потерявшая возлюбленного, которому доверяла. Герман в их бабские душеизлияния не лезет, благоразумно не отсвечивая из коридора. Вроде, ушел на кухню, где, судя по легкому свисту, начинает закипать чайник.

— Мам, мы за вещами приехали, — «мы» вместо одинокого «я». Старшая Смирнова тут же собирается, вытирает слезы и уже привычным чуть пренебрежительным выдает:

— Твой Варшавский здесь?

— На кухне, — в этот раз насчет «твой» Вера не возражает, воспользовавшись мгновением отстранённости, чтобы вытащить из шкафа давным-давно собранную спортивную сумку.

— К нему переезжаешь? — детский медвежонок отложен в сторону, в материнских глазах смесь интереса и осуждения. Девушка пожимает плечами — все и так очевидно.

— Хорошо подумала? — Анна Николаевна понижает голос до шепота, — он же старый, лет на пятнадцать тебя старше. Это сейчас хорошо, а потом? Ты молодая, полная сил и желаний, а у него энурез и песок сыпется.

— Герману тридцать один.

— Ясно, — женщина недовольно поджимает губы. — До пенсии он вряд ли дотянет, с его-то деятельностью.

Теперь уже Вера с вызовом смотрит на мать, чувствуя, как внутри закипает злость:

— Какой деятельностью?

— Знаешь какой! Такой, что уже Королева с Кравчуком в могилу свела. Или тебе понравилось своих мужиков хоронить?! — сболтнув это, Анна тут же зажимает ладонью рот. Ужас сказанного повисает в комнате тяжелой тишиной.