Предатель. Он (не)достоин меня - Нина Авсинова Страница 4

Правда, последние месяцы Маша ходит напряженная, нервная, будто натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. И я понимаю почему. Саша настоял на юридическом факультете, хотя Маша мечтала об актёрском. Я тогда пыталась поговорить с ним, объяснить, что нельзя так давить на ребенка, что надо дать ей самой выбрать свой путь.

Но Саша был непреклонен. Вижу, как Маша страдает. Вижу, как она сидит над учебниками до поздней ночи и ничего не понимает, потому что ей это просто неинтересно. Как она смотрит на отца с обидой и болью. А он не замечает. Или не хочет замечать.

И мне от этого тяжело. Я между двух огней – между мужем и дочерью. И не знаю, как помочь им обоим. Пытаюсь быть мостиком, сглаживать острые углы, но получается плохо.

Сегодня отработала до часу дня.

Детское плавание – моя жизнь, моя любовь. Обожаю работать с детьми, видеть, как они учатся плавать, как преодолевают свой страх воды, как радуются своим маленьким победам. В бассейне чувствую себя на своём месте. Там все просто и понятно – есть цель, есть путь к ней, есть результат.

Вечером у меня еще несколько тренировок с группой школьников, но сейчас есть пара часов отдохнуть дома.

Завариваю себе чай – черный, с бергамотом, мой любимый – и думаю, что надо бы приготовить что-нибудь на ужин. Саша сказал, что задержится на встрече с клиентом, но я все равно сделаю его любимое блюдо – картошку с грибами и сметаной. Может, это хоть немного разрядит обстановку дома.

Вдруг открывается входная дверь, и на пороге появляется Маша.

Она вся в снегу, куртка мокрая, волосы растрепаны, красная шапка съехала набок, щёки красные от холода.

— Ого, ты в снегу валялась что ли? – улыбаюсь я, подходя к ней.

Но улыбка сразу гаснет. Маша стоит неподвижно, даже не пытаясь раздеться. Она смотрит на меня так, будто видит меня впервые.

В её глазах что-то странное – жалость? Боль? Сомнение?

Губы дрожат, глаза блестят от невыплаканных слез.

— Машенька, что случилось?

Сердце сжимается от страха. Что-то не так. Что-то очень не так.

Она делает несколько шагов ко мне, все еще в мокрой куртке, в шапке. Обнимает меня крепко, отчаянно, так, как не обнимала уже много лет, как маленький ребенок, который прибежал к маме за защитой. И начинает плакать. Тихо сначала, всхлипывая, а потом все громче, все сильнее.

— Машенька, доченька моя, что произошло? – глажу её по спине, чувствуя, как она дрожит всем телом.

Маша так и стоит, уткнувшись мне в плечо, рыдая. Целую вечность, кажется. Минуты тянутся, как часы. Потом сквозь слёзы, прерывающимся голосом говорит:

— Мама, я… я… – пауза, – Я не буду там учиться! Мне не закрыть долги, мне не сдать сессию! Я не могу! Не могу больше!

Голос её срывается, переходит в истерический крик. Она начинает задыхаться от рыданий, цепляется за меня так, будто я единственное, что удерживает ее на плаву.

— Машенька, милая, успокойся, пожалуйста, – пытаюсь отстранить её, посмотреть в лицо, но она только крепче прижимается ко мне.

Помогаю ей стянуть куртку – она вся мокрая, холодная, пахнет снегом и сыростью. Трогаю лоб – горячий. Очень горячий. У нее температура. Господи, да она же больна!

— Машенька, у тебя жар, надо тебе лечь, – пытаюсь увести ее в комнату, но она даже не двигается. Стоит посреди коридора и рыдает так, будто весь мир рушится.