Бывшая жена - Марика Крамор Страница 67

Кажется, дом дышит, как живое существо, и каждый шорох — предупреждение. Здесь красиво. Величественно. Будь моя воля — я обошла бы добрую половину комнат, но… я лишь пленница в золотой клетке. Неужели все это нажито на чужой боли и сломанных жизнях? Богатство и власть Ольховского невидимым обручем сдавливают горло, превращая меня в… наложницу?

Отвратительно в этой роскошной тюрьме ждать своего часа. Я как бабочка, угодившая в паутину, и с каждой попыткой хоть что-то предпринять все больше и больше теряю надежду.

За окном сгущаются сумерки, и я уже мечтаю о том, что Ольховский не приедет и сегодня. А завтра… Завтра я обязательно постараюсь еще что-нибудь придумать! Но… за дверью раздаются шаги.

Тяжелые. Уверенные. И они приближаются, как приговор. Замирают у двери. Меня бросает в жар, и сразу в ледяной пот. Ну, вот и все. Моим надеждам не суждено сбыться.

Я точно знаю, это он. Мне бы слиться со стеной. Спрятаться за шторами, как в детстве, чтобы остаться незамеченной, хоть мне это не поможет. Замираю, стараясь дышать ровно и не выдать охвативший меня страх.

Скрежет замка…

Ручка медленно опускается…

Дверь приходит в движение, открывается с тихим скрипом, являя Ольховского. Взгляд его темных глаз такой же рассудительно-непроницаемый, как и всегда. Что ж… Кажется, игра началась.

— Привет, Настенька, — щедро здоровается он, входя ко мне в комнату. Уголок его губ лишь дрогнул в подобии улыбки, но стоит Ольховскому войти, как его аура, плотная и ощутимая, мгновенно заполняет собой все пространство.

Сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди. Я вижу, как он осматривает меня: пристально, въедливо, скрупулезно, словно оценивает товар на аукционе. И та-ак жадно... В его взгляде нет ни мягкости, ни человечности, только холодность и зловещая заинтересованность. Я стараюсь держаться прямо, не выдать ни страха, ни слабости, хотя внутри меня все трясется.

— Здравствуй, — давлю из себя безэмоциональное приветствие. — Илья.

Чуть не давлюсь его именем, даже приходится прочистить горло.

Бровь Ольховского удивленно дергается вверх, затем медленно возвращается на место. Мужчина недоверчиво прищуривается. Не верит. И правильно делает. Я бы скорее загрызла его, чем позволила бы приблизиться. Но что я могу, кроме как по-женски хитрить и изворачиваться? Широкое лицо мэра словно заостряется, а на хищном орлином носу раздуваются крылья.

Какой же он неприятный!

— Как тебе здесь, Настенька? Надеюсь, ты хорошо провела время.

Это даже не вопрос. Голос звучит мягко, почти ласково, но я знаю, что за этой маской скрывается настоящий хищник, который не ведает жалости. Я молчу, стараясь сориентироваться и выиграть еще немного времени, не хочу давать ему никакого, даже самого маленького преимущества. Хотя… на чьей стороне еще играет это самое преимущество...

Он подходит ближе, а я невольно отступаю на шаг. Ольховский останавливается, наблюдая за моей реакцией с каким-то странным удовольствием.

— Не бойся, Настенька, я бы не хотел причинять тебе… вред.

Последнее слово он произносит с особым акцентом, заставляя меня содрогнуться. Я знаю, что он лжет, что его слова — лишь игра, предназначенная сломить меня, подчинить его воле.

Опускаю глаза в пол, чтобы настроиться. Вариантов у меня немного. Если есть возможность усыпить бдительность Ольховского, я обязана этим воспользоваться.