Бывшая жена - Марика Крамор Страница 68

Когда задираю голову и открыто смотрю на мэра, в моем взгляде больше нет и следа былой неприязни. Лишь кроткая, почти смиренная уступчивость.

— Нам это ни к чему, — улыбаюсь одними губами. — Чего ты хочешь?

Мой голос даже не дрогнул, я склоняю голову набок, чтобы поза не казалась такой напряженной.

Ольховский усмехается, словно услышал что-то забавное.

— Тебя. Полностью и без остатка.

Я никогда не смогу принадлежать ему. Мне даже смотреть на него противно. Даже стоять рядом и дышать с ним одним воздухом.

— Что же ты сразу не сказал?

— Что именно? — уточняет он радостно, предчувствуя скорую победу.

— Что умение убеждать — одно из твоих самых сильных качеств.

— И что изменилось бы?

— Я люблю сильных мужчин…

Глава 30

Хищный ястребиный взгляд становится еще опаснее, а неприметные морщинки вокруг глаз — глубже. Ольховский требовательно разглядывает меня, совершенно не скрывая неприкрытого торжества и похоти. Он уверен, что я сломлена, что мой бунт подавлен. Пусть тешится этой иллюзией. Главное, чтобы мучитель потерял осторожность. А дальше… Что будет дальше, я еще не придумала. Но что-то обязательно должно произойти! Что-то, что поможет мне! Ведь не может все так несправедливо для меня закончиться! Хоть одна подсказка, хоть намек!

Когда «гость» делает шаг вперед, у меня пересыхает в горле. Когда второй — я стараюсь справиться с бешеным сердцебиением и устоять на месте, а не забиться в угол, как пугливая овечка. Третий — опускаю голову, судорожно пытаясь придумать способ усыпить его бдительность. Ольховский все так же вальяжно и неторопливо приближается, и мы вот-вот столкнемся, но в последний момент он проходит мимо. Облегчение не успевает затопить меня изнутри, как раздается строгое:

— Что же здесь произошло, позволь спросить?

Хруст разбитой керамики под мужскими подошвами оглушает: осколки расколотой вазы до сих пор украшают пол, никто не потрудился их убрать. И я очень надеюсь, что тот крупный, самой удобной формы осколок, припрятанный в подушках дивана, останется незамеченным.

Пока мужчина равнодушно оглядывает дыру в окне, у меня чешутся руки огреть мучителя по голове чем-то тяжелым. Он даже ухмыляется отвратительно и неприятно. Гад. Но вожделенный порыв я оставляю при себе.

— Ну?

Требует объяснения так, словно ему ничего еще не доложили. В чем я лично о-оочень сомневаюсь!

Рвано выдыхаю. Адреналин бурлит в крови, ладони потеют.

— Ветер… — внешне беззаботно пожимаю плечами.

Ольховский медленно-медленно поворачивается ко мне, его взгляд — жадный, пронзительный — сканирует меня насквозь, проникает под одежду.

Стараюсь придать лицу как можно больше невинности. Получается плохо. Очень плохо.

Мэр стоит расслабленно: широко расставив ноги, склонив голову и скрестив руки на широкой груди, но я вижу, как в уголках его губ играет едва заметная ухмылка. Он наслаждается этой игрой. Довольный, как сытый кот.

— Ветер… — повторяет он задумчиво.

— Угу, — лепечу едва слышно. Смотреть на Ольховского до тошноты противно. А отвернуться, подставив спину, все же страшно.

— Настенька… — как же он неприятно тянет мое имя… бррр! И смотрит так… отвратительно! Будто сейчас набросится! — Ты мне запала в душу с самой первой встречи.

Это тот незначительный эпизод, когда я пять минут постояла метрах в десяти от него?! Знала бы… В жизни не согласилась бы на столь опрометчивый шаг!