Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 99

— Майонез кончился! — всплескивает руками Анна Николаевна над тазом оливье. — Говорила я тебе, Вероник, не надо эту мимозу было делать. Ты туда сколько, всю банку извела?!

Вера пожимает плечами. Последний провансаль старшая Смирнова сама потратила на стоящую в духовке пиццу, но возражать матери, значит провоцировать скандал, которого в Новогоднюю ночь совсем не хочется.

— Гош, сходишь? Ты еще не успел раздеться? — но любовник уже скинул ботинки, забросил на полку норковую ушанку и стягивает свитер.

— Анют, может сама? А мы как раз с Верочкой на стол накроем. Честно, устал как собака туда-сюда мотаться.

Отца Верки за подобное предложение Анна Николаевна обложила бы трехэтажным, но сейчас улыбается покорно и без лишних разговоров запрыгивает в сапоги, бросая на ходу:

— Пиццу через двадцать минут вытащи, Вер.

Дочь кивает, отправляясь в зал, где на разложенном столе-книжке уже постелена вышитая скатерть и стоит бутылка Хванчкары. Взгляд Георгия девушка чувствует спиной. Между лопаток аж жжет, настолько откровенно на нее пялится материнский любовник. Вытащив из стенки стопку тарелок бело-синего Ломоносовского фарфора, Вера резко спрашивает:

— Чего тебе?

— Что так неласково, Вероник? Мы уже почти одна семья. Вот Новый год вместе встречаем.

— И близко нет, — пока она расставляет тарелки, мужчина раскладывает приборы — столовые ножи и вилки, подходит ближе, внезапно перегораживая проход.

— Я тебе не нравлюсь? — звучит глухо, недобро, но Вера старается игнорировать однозначную похоть в пьяных глазах.

— Дай мне пройти, — она пытается протиснуться между любовником матери и стеклянной дверцей книжного шкафа, но Георгий не дает, упираясь руками — одной в стол, другой в полку на уровне собрания сочинений Маяковского.

— Ответишь — пущу, — от склоненного к ней лица разит алкоголем и нечищеными зубами.

— Нет, — ей не сдержать неприязненную ухмылку, — нравится мне не твоя забота. Я — не моя мать.

— И чем я хуже твоих ебырей? Или ты только за лаве даешь? Так у меня есть! — перед Вериным лицом возникает кулак, а в нем зажаты мятые деньги: зеленые баксы, оранжево-красные рубли.

— Дай мне пройти. — Тарелки поставлены на стол, губы сжаты, в фиалковых глазах ненависть, которой можно убить.

Но взглядом подпитого Гошу не остановить. Кулак все раскачивается у самого лица, купюры падают под ноги на протертый палас.

— Чо ты ломаешься? Под своих бандосов-молокососов, небось, без капризов ложилась. А нормальному мужику западло дать? На тебе ж пробу ставить негде, во все щели уже каждым рэкетиром выебана, а все строишь из себя целку.

— Жора, отвали по-хорошему! — не хватало еще чтобы всякое мудачье в ее же собственном доме ее домогалось! Вера резко отбивает кулак с баблом. Деньги летят на праздничный стол, падают в тарелки с салатом, прилипают к холодцу.

— А то что? — мужик перехватывает тонкое запястье и тянет на себя, — мамке жаловаться побежишь? Так Нюра меня любит, а про тебя давно ей все известно.

Мерзкая рожа близко, усы щекочут висок, лапища больно сжимает и выкручивает руку, а вторая ладонь уже норовит задрать платье — то самое с вырезом до бедра, которое надевала на корпоратив.

— Пусти! — терпеть насилие над собой Вера не готова. Она больше не жертва и не терпила. Никто ее против воли больше не тронет, уж точно не это бухое чмо, непонятно за какие заслуги оказавшееся в материнской постели.