Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 111

— Договорились, – кивнул Денис.

Он обернулся взглянуть на Дуняшу. Она уже проснулась, поправляла на Алёше платок поверх шапочки. Её лицо в утренних сумерках было спокойным и решительным. Она поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась. В этой улыбке была вся её неизбывная сила и готовность идти до конца.

Сани двинулись к тёплому огоньку в далёком окне. Дорога в бездну продолжалась здесь, у скромной избы на лесной реке, и могла привести прямиком к блестящим, огромным залам Петербурга, где их поджидала опасность, и сама История, готовая либо раздавить их, либо принять в свои скрижали. Они выбрали этот путь сами. И теперь отступать было некуда.

Глава 30

Их бегство на юг превратилось в медленное, мучительное погружение в самую плоть России. От Вытегры до Тихвина, от Тихвина до Новгорода – четыреста с лишним вёрст по зимнику, который был не дорогой, а долгим испытанием на прочность. Санные полозья скрипели по слежавшемуся снегу, обходя чернеющие на белизне поля торчащие пни и скрытые под сугробами колеи. Россия открывалась им не в парадных портретах и не в блеске ассамблей, а в бесконечной череде лесов, замёрзших рек, одиноких часовенок с покосившимися крестами и деревень, прижавшихся к дороге, как стадо коровёнок к изгороди.

Первые дни пути по «чёрному тракту» Пашки были относительно спокойны. Как и ожидалось, их приютил старовер в Вытегре – угрюмый, молчаливый мужчина с бородой лопатой, в доме которого пахло сушёной рыбой, дёгтем и древним благочестием. На столе не было ни чая, ни кофе – только квас, репа и ржаной хлеб. Иконы в красном углу – строгие, без окладов, тщательно спрятанные от посторонних глаз под занавеской. Он не спрашивал ни имён, ни целей поездки, лишь кивнул на лавку у печи и сказал одно: «Утром – вон». Лошадей сменили на выносливых, мохнатых лесных кляч, способных пробивать снежную целину.

Но после Тихвина пришлось выезжать на большой Новгородский тракт – столбовую дорогу, оживлённую, укатанную санными обозами и патрулями. Здесь Россия Петра предстала перед ними во всём своём противоречивом величии и ужасе.

Вот верстовой столб, свежее тесаный, с выжженными на нём цифрами «120 от Санкт-Питербурха». Символ нового порядка, рационального учёта пространства. А под ним, у дороги, сидит нищая семья – отец с пустым взглядом, мать, закутанная в тряпьё, двое детей с синими от холода лицами. Рядом – дохлая лошадь, которую уже начали растаскивать на мясо вороны. Они молча протягивали руки к проезжающим. Пашка, не глядя, швырнул им краюху хлеба.

— Согнали с земли за подати, – хрипло пояснил он, когда сани отъехали. – Или помещик променял на борзых щенков. Теперь будут по тракту мыкаться, пока не сдохнут.

Дуняша, прижимая к себе Алёшу, смотрела на них, и в её глазах было не сострадание, а холодное, ясное понимание. Она насмотрелась в своей жизни уже на многое…

Через несколько вёрст их обогнала, звеня поддужными колокольцами, карета в сопровождении драгун. Из окна мелькнуло надменное, скучающее лицо молодого щеголя в парике. Карета мчалась, не сбавляя хода, заставляя обозные сани съезжать в сугробы. Кучер, похаживая кнутом, орал: «С дороги, сволочь! Князь Мышецкий проезжает!»

— Новый, – сплюнул Пашка, выравнивая лошадей. – Предков своих, поди, не помнит, а чином – выше облака.