Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 115

Когда ее густой голос затих, зал разразился овациями. Более всех рукоплескала хитровская хевра, а ее предводитель поднялся на сцену, швырнул к ногам цыганки пачку ассигнаций и тут же был заключен в стремительный хоровод шелковых рубах и пестрых шалей. Кто-то из накурников полового Федьки вынес атаману полный стакан водки. Под громыхавшее на весь зал «Пей до дна! Пей до дна!» пахан махнул чарку и разбил ее об пол, а после под одобрительный гул вернулся к своей шайке.

Атмосферу праздника продолжил неистовый канкан. Девицы в перьях и сетчатых чулках задирали ноги выше головы, демонстрировали аппетитные зады в кружевных панталонах и рассылали в зал фейерверк воздушных поцелуев. Публика ликовала и улюлюкала. Парочка вдрызг пьяных молокососов рыпнулась присоединиться к танцовщицам, но сил своих юнцы явно не рассчитали: на первом же па оба свалились и были выдворены со сцены под насмешливый гогот.

Наконец отгремели последние аккорды «Адского галопа», и танцовщицы с радостным визгом скрылись за кулисами. Публика замерла в предвкушении. Напудренный конферансье степенно вышел на сцену и нараспев прогнусавил:

— Мадам и месье! А теперь перед вами выступит звезда нашего заведения — несравненная Лидия Жемчугова!

Зал грохнул такими овациями, что, будь в нем окна, они наверняка бы вылетели, и на сцену вышла та, ради которой Руднев с Белецким проедали и пропивали в «Калинке» чекистскую сотыгу[82].

Несравненная и впрямь оказалось женщиной редкой и благородной красоты. Дива отличалась стройным станом и царственной осанкой, свойственной выпускницам элитных пансионов и балетных школ. Безупречность ее фигуры выгодно подчеркивало расшитое серебряными пайетками голубого цвета атласное платье с волнительным декольте и открытыми от плеча руками. Лицо великолепной Лидии в ореоле пышных золотистых, словно спелая пшеница, волос имело буквально-таки ангельские черты, тонкие и нежные, и кабы не надменное и одновременно с тем тоскливое выражение глаз, мадмуазель Жемчугова вполне могла бы служить моделью для «Благовещенья». Впрочем, глаза ресторанной дивы тоже были чарующе хороши: широко распахнутые, обрамленные темными бархатными ресницами, они имели уникальный малахитовый цвет, наводящий на мысли о русалках и морских безднах, в которые коварные уиндины вовлекают несчастных мореходов своими неземными голосами. Когда же Лидия Жемчугова запела, сходство с роковой морской девой стало и вовсе разительным. Женщина обладала лирико-колоратурным сопрано невероятной чистоты и силы звучания.

Сперва дива спела фетовский «Душистый венок», после — какую-то игривую французскую шансонетку и еще более двусмысленную песенку про незадачливого в вопросах любви кавалерийского поручика. Публика веселилась, хлопала в такт, а некоторые даже подпевали.

Более всех неистовствовали трое молодцов, сидящих за ближайшим к сцене столом. Одеты они были в штатское, но манеры и лексикон выдавали в них если и не гвардейских офицеров, то уж точно людей армейских.

Едва только Жемчугова появилась на сцене, младший из них, юнец лет двадцати, нырнул под стол и вытащил оттуда огромную корзину невесть откуда добытых тюльпанов. Вместе со вторым своим приятелем молодой человек принялся кидать цветок за цветком к ногам дивы, то и дело экзальтированно выкрикивая: «Богиня! Наша богиня!» Старший же из этой компании, которому на вид можно было дать лет двадцать пять, а то и тридцать, вел себя сдержаннее, но его жест был значительно щедрее. Выбрав один из тюльпанов, он сунул его в высокий бокал, все свободное пространство которого забил сотенными бумажками. Композиция через официанта была вручена властительнице дум немедленно, но та с насмешливой улыбкой повелела вернуть подношение, выбрав из него лишь цветок, который присоединила к другим, лежавшим у ее ног.