Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 103

— Ты-то зеленый совсем, бороды еще нет. А уже в такую заваруху! Тебя-то, малой, помилуют, зуб даю, худого ничего не делал. Ты и особо полезен…

— Не мели всякой околесицы. – Богдан сказал спокойно, а в том чуялась сила.

Егорка пошел дальше:

— А ты, Волешка, чего бледный такой. Думаешь, укоротят тебя?

Петр хотел усмирить охальника – нашел время! Да отчего-то молчал. Что за неугомонная натура у Егорки. Даже сейчас – на пороге то ли смертушки, то ли бесчестья, тут уж как решит воевода, а все зубоскалит. Петр попытался поймать взгляд вогула, но тот повесил голову, будто чуял себя виноватым.

— Раз – головешку у Волешки…

— У тебя головешку сымут. Или язык, – нежданно прозвучал ответ всегда безропотного Волешки.

— Молодец! – невпопад похвалил Петр, а Егорка, только что обижавший вогула, подхватил:

— Так и надобно отвечать. Ты…

— Тихо! – гаркнул кто-то из стрельцов.

Егорка наконец замолчал.

Но ненадолго.

В толпе бабий голос выкрикнул:

— Егорка, отцом будешь! Баба твоя того и гляди родит.

Баламут на радостях выругался. И тут же поблагодарил Господа за милость.

— А ежели она придет? – неожиданно прошептал Богдашка.

Петр сразу понял: парень вспомнил вовсе не о той, что заменила ему мать, не о Домне, а о ясноглазой девке, дочери дьяка. И попытался молвить что-то утешительное. Не жена, не невеста – что ж здесь забыла!

— Сватана та девка, дьякова дочь, местным. Не придет к тебе, – вдруг сказал Егорка – да без всякой ехидцы, будто жалеючи.

Богдан ничего не ответил, только зажмурил на миг глаза – молод еще, да знает, как бьет жизнь.

— Нашел времечко, – молвил Петр. Но сам знал: на Егоркин роток – да и на чей другой – не накинешь платок.

А ежели его Сусанна, горячая, смелая, придет? Не надобно ей сюда, не надобно… Плакать будет, кричать, горевать.

Но думы Петра и его непутевых казаков развеялись – все они обратились в ожидание и надежду.

Боярский сын Прокофий Войтов без всякой грамотки, по памяти, сказывал:

— Служилые – Петр Страхолюд, сын Савелий Качуры, Егор Свиное… – Прокофий закашлялся, упрятав под кашель неблагозвучное прозвище.

— Знаем Петра, добрый казак! – раздались голоса в толпе.

— Богдан, сын Фомы Оглобли… По вине означенных служилых Ульмас, сын Азима, внук побежденного Кучума, бежал из-под стражи, направляемый Якимкой, новокрещеным. И…

Все зашумели, и сразу стало видно, что людям не по нраву наказание для тех, кто выполнял свой долг. И ежели в чем они провинились, так с кем не бывает?

Стрелец, имени его Петр не знал, вышел вперед и тряхнул плетью.

— За то будут наказаны, – продолжал боярский сын.

Казаки замерли, Петр сжал вервицу свою так, что ногти впились в мякоть ладони. А Егорка выругался сквозь зубы.

* * *

— Харитоша, ежели тетка Домна здесь помрет с горя, так помолись о ней. – Домна и верно налилась краснотой, что спорила с кумачом на ее душегрее. – Гляди, кажись, остячка твоя. Вон, гляди!

Но ей никто не ответил.

Сейчас для Сусанны любой человек, любые речи, что говорили по правую и по левую руку, впереди да позади, не стоили ничего. Вся она устремлена была туда, на невысокий помост, где стояли казаки, коих собирались казнить.

— Все воеводам неймется. Верные казаки! Петяню да остальных знаю, ничего худого… Верой и правдой служат. Как ни служи царю – все равно худом закончится.