Разбейся и сияй - Сара Штанкевиц Страница 106

— Поедешь за мной? – жестами спрашивает Хейзел, указывая на мою машину. – Тогда ты сможешь подать мне знак, если осел вскочит или заволнуется.

— Поеду, – подтверждаю я. Но когда я хочу поблагодарить ее за помощь, она разворачивается и бежит к кабине пикапа. Я остаюсь под дождем. Она заводит мотор и ждет, когда я сяду в свою машину.

День принял оборот, на который я никак не рассчитывал утром. Близость Хейзел действует на меня настолько целебно, что хочется приковать себя к ней цепями.

Поездка занимает всего несколько минут. Потом мы молча помогаем ослу спуститься из кузова и ведем его в сарай. В этом сарае после рождественской распродажи был наш первый секс.

Как только мы входим в него, разом возвращаются воспоминания. Я вижу Хейзел, сидящую на соломе и ждущую меня. Вижу, как розовеют ее щеки в то время, как я раздеваюсь у нее на глазах. Я чувствую ее под собой, ее мягкую, нежную кожу. Она стоит так близко и в то же время так далека. И винить в этом приходится только себя самого. Ни Мейсон, ни мой отец, ни Бог не виноваты. Надо было с самого начала все рассказать ей без утайки, тогда сегодня вечером она, вероятно, лежала бы в моих объятиях.

— Я вызову ветеринара, – жестами объясняет Хейзел, достает телефон и пытается дозвониться. Очевидно, не получается. – Черт!

Мне безумно хочется привлечь ее к себе, согреть, ведь я вижу, как ей холодно, и все же я соблюдаю дистанцию, стараюсь дать ей необходимые время и место.

— Я могу осмотреть рану, – предлагаю я. Так как мои познания в языке жестов за последние недели подзаржавели, я достаю телефон.

Кэмерон: Я хоть и не врач, но мне приходилось обрабатывать раны на войне. Рану надо хотя бы очистить.

Лицо Хейзел мрачнеет при упоминании о войне. Она приносит аптечку, и я обрабатываю рану на ноге животного в меру своих способностей. Вероятно, ослик напоролся на гвоздь или что-то подобное, потому что у раны рваные края. Он мне все еще не доверяет, но, по-видимому, понял, что я хочу помочь. Хейзел между тем уселась на бочку для воды и почесывает рыже-коричневую холку осла. При виде этой картины я чувствую укол в сердце.

На то, чтобы наложить на ногу осла временную повязку, у меня уходит десять минут.

Кэмерон: Его надо не позднее завтрашнего дня показать настоящему врачу. Думаю, ночь он продержится. Что ты с ним будешь делать, когда он поправится?

Хейзел читает мое сообщение, задумчиво теребя тесемки капюшона.

Хейзел: Не знаю. Он совсем истощен. Обратно в тот сарай я его точно не повезу. Хозяева бросили малыша на произвол судьбы. А может, у него и нет хозяина.

Кэмерон: Кажется, вы искали друга для Пабло?

Уголки рта Хейзел вздрагивают при мысли, что Пабло теперь нашлась пара.

Хейзел: Мне сдается, что малыш понравится Пабло. Назову-ка я новенького Винсентом.

Кэмерон: Как Винсента Ван Гога?

Хейзел: Подходящее имя, не находишь?

Кэмерон: Не та эпоха. Но ты права, он похож на Ван Гога.

Мы одновременно отрываем глаза от экранов и смотрим друг на друга. Воздух между нами буквально вибрирует.

Хейзел морщит губы и убирает телефон. А затем спрыгивает с бочки и делает то, на что я больше не надеялся. Она подходит, обнимает меня и прижимается так плотно, что трудно различить, где бьется мое сердце, а где ее. Объятие стирает все границы между нами. Я обнимаю Хейзел, словно окружая ее защитной стеной. Одна рука гладит влажные вьющиеся волосы, другая покоится на ее спине. Хейзел дрожит всем телом, я знаю, что она плачет, но эти слезы льются не из жалости к ослику. Она плачет о том, что мы потеряли из-за моей нечестности. В уголках моих глаз тоже накапливаются озерца слез. Я зажмуриваюсь, и озера превращаются в реки, текущие по щекам.