Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва Страница 109

Полковник Бражников не произносил громких речей. Он положил свою широкую, тяжёлую ладонь на бессильно опущенное плечо князя.

— Я остаюсь, Миша, – отчеканил Арсений Павлович, глядя поверх головы старого друга куда-то в пустоту. – Задержусь, сколько потребуется. Не одному же тебе тут разбираться со всем.

Граф Борис Иванович Обухов встал последним. Он подошёл к князю, и его добродушное лицо было полно искреннего огорчения. Он не стал касаться Голицына, лишь слегка склонил голову.

— Михаил Александрович, приношу глубочайшие соболезнования. Тяжелейшее испытание. – Он с достоинством поклонился. – Мы с сыном не будем вас более беспокоить. Но будьте уверены, мой друг, что вы всегда можете ко мне обратиться. Буду рад помочь. Дай бог вам сил.

Он обменялся с полковником Бражниковым понимающими взглядами, кивнул князю Дашкову и, взяв под руку уже ожидающего у двери Германа, вышел.

Молодой граф на пороге обернулся. Его взгляд нашёл Варю. Он ничего не сказал, лишь на мгновение встретился с ней глазами, и в этом взгляде было всё: и восхищение, и тревога, и обещание «До встречи в Петербурге». Затем Обуховы скрылись за дверью, и Воронцова, вслед за Шавриным, направилась в кабинет князя – на собственную, тихую и куда более опасную часть объяснений с законом.

Кабинет Голицына в дневном свете показался Воронцовой несколько иным, менее таинственным и более понятным.

Шаврин снял шинель и повесил её на спинку стула. Он предложил Варе присесть, но сам остался стоять у окна, наблюдая, как во дворе суетились люди вокруг полицейской повозки, в которую только что усадили Жоржа.

Первая их беседа была кратка. Иван Васильевич задал несколько уточняющих вопросов: что и когда она видела, слышала, какие догадки строила, где и какие улики нашла, при каких обстоятельствах действовала. Варя отвечала чётко, опуская лишь то, что касалось её личных чувств. Вопреки ожиданиям, пристав не пытался отругать Воронцову за вмешательство, о котором её не просили. Он записывал всё в толстую, потрёпанную книжку, изредка кивая. Через двадцать минут извинился и вышел, оставив её одну в кабинете под присмотром урядника у двери.

Ожидание заняло ещё почти час. За это время Варя слышала, как мимо кабинета сновали люди и звучали приглушённые голоса, а потом наступила относительная тишина. Шаврин вернулся. Он выглядел ещё более сосредоточенным.

Пристав сел за княжеский стол, жестом пригласил Варю устроиться в кресле напротив и снова углубился в записи.

— Итак, Варвара Николаевна. Теперь мы можем поговорить подробнее.

Воронцова так и не села, предпочитая стоять из-за мучившего её напряжения. Её взгляд упал на разложенные на столе улики: золочёную пуговицу, обрывок письма, пустой флакон.

— Нашли Анфису? – в нетерпении спросила Варя, нарушая молчание.

Шаврин не отрывался от записей, лишь бровь его дёрнулась.

— Задержали в её комнате. Собирала вещи в спешке. Будет давать показания как соучастница в укрывательстве и пособничестве, – отчеканил он, водя пальцем по строчкам. – Любила барчука как родного с пелёнок. Оправдывает до последнего, говорит, он просто заблудшая душа и одинокий мальчик. Многие из дворни знали о его возвращении. Помогали по-тихому, загримировали, как сумели, еду и угол нашли в самой неприметной части дома. Фёдор, старый кучер, – Шаврин принялся листать заметки, пока не отыскал нужную, – тот не одобрял. Молчал, но не участвовал. А после смерти горничной Аглаи, как сам говорит, «совесть заела». Пытался вразумить Георгия Михайловича, уговаривал пойти к отцу, покаяться.