Сыграем в любовь? - Шарлотта У. Фарнсуорт Страница 110

Но пусть она хотя бы знает, что я желаю с ней увидеться.

Гудит автомобиль. Тут я замечаю, сколько на улице машин и яркого света.

— Мне нравится Нью-Йорк.

— У нас тут много голубей, – отвечает Харпер. – Ты ведь любишь птиц.

Я смеюсь, но свои мысли не озвучиваю. О том, что настоящая причина любить Нью-Йорк – она.

Для такого громкого заявления еще слишком рано. Хоть я и хочу рассказать Харпер о своих чувствах, ужасно боюсь ее спугнуть. Признаться, что не смогу часто видеться с ней как минимум до апреля. А может, и июня, если надежды команды оправдаются и мы выйдем в финал чемпионата.

Жаль, что мы с Харпер не встретились в начале лета. Сблизься мы в мае, я бы переехал в Нью-Йорк хотя бы на несколько месяцев.

— Хочешь, сходим выпить? – вдруг предлагает Харпер.

— Давай! – киваю я.

Глава двадцать вторая. Харпер

Мы с Дрю заходим в популярный у местных клуб. Я бывала здесь пару раз – с Оливией и подругами с работы. Предложив выпить, я первым делом подумала именно о нем – тем более что от ресторана, где мы ели с родителями Дрю, до него всего несколько кварталов.

— Вау! – осматривается Дрю, пока мы идем по липкому полу сквозь толпу людей. – Знаешь все малоизвестные хорошие местечки в районе, да?

Я бью его по плечу – и, кажется, смещаю себе костяшку.

Мы подходим к длинной барной стойке, расположенной вдоль одной из стен. По клубу пляшут лучи прожекторов, из колонок гремит музыка – так громко, что все вокруг вибрирует.

— Ты точно не против? – В шумном зале мне приходится кричать.

— В смысле?

— Не знаю… не устал после матча?

Дрю смеется:

— Обижаешь!

— Это комплимент, Галифакс. Ты столько по льду носился!

Снова смех.

Мы добираемся до кассы.

— Чего желаете? – спрашивает бармен.

Дрю смотрит на меня:

— Шот текилы.

Я удивленно смотрю на Дрю. Приподнимаю бровь:

— Два.

Бармен кивает и отходит за напитками. Возвращается меньше чем через минуту с двумя рюмками в покрытых разноцветными татуировками руках.

Дрю платит, а я смотрю по сторонам. Барабаню пальцами по металлической тумбе, наблюдая, как люди общаются на диванчиках или отжигают на танцполе.

Я поворачиваюсь к Дрю. Он солит лайм. Я понимаю, что улыбаюсь, только когда с непривычки начинают ныть щеки.

— До дна!

— До дна!

Мы чокаемся и осушаем рюмки, а затем кусаем солоновато-кислые дольки.

Дрю морщится:

— Я и забыл, как ненавижу текилу.

— В прошлый раз ты особо не жаловался.

— Ну, ты явно собиралась от души напиться. Оставлять тебя наедине с бутылкой я не хотел. Как и идти под ливнем за виски или пивом.

— Поэтому решил принести соль?

Дрю отвечает мне широкой ухмылкой, от которой сердце у меня каждый раз пропускает удар. Я вижу ямочки на обеих щеках.

— Ага. Именно.

Пару секунд я смотрю на уже ненужные дольки лаймов, а потом – снова на Дрю.

— Так вот… насчет хоккея.

Дрю наклоняется ближе. Уголки его губ приподнимаются – он пытается скрыть улыбку.

— Да?

— Я слишком плохо в нем разбираюсь, чтобы что-то спрашивать, – признаюсь я. – Но мы с тобой никогда не говорили о хоккее, а это – огромная часть твоей жизни. Вот мне и стало интересно.

— И что же тебя интересует?

— Когда ты начал играть?

— В четыре года.

— А другие виды спорта ты пробовал?

— Ага. – Он кладет оба предплечья на край стойки. – Многие, между прочим. Бейсбол, футбол, лякросс. Но… не знаю. Хоккей всегда был для меня чем-то особенным – подходящим, что ли. Будто я создан для него.