Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 124

— Получай, вражья морда! – кричал Ромаха, и сабля его летала подобно быстрому соколу.

— Нонпыг![107] – вопил Волешка. И следом за вогульским следовало русское ругательство.

Они врезались прямо в гущу драки. Петр рубанул по худому татарину, что прижал к земле Афоню. Молодые казаки выручили Волешку, бросив наземь ворога, и рванули за двумя, что улепетывали со всех ног.

Петру подвернулся кто-то крепкий, мордастый, он занес над ним саблю. Тот ловко увернулся и молвил:

— Десятник. – И добавил по-татарски: «Ты прости, друг».

Сабля дрогнула в руках Петра. Ужели так… супротив бывших товарищей бьется?

— Зачем? Зачем ты?..

Для чего спросил, неведомо. Не думал ведь, что здесь, посреди кровавых рек, казак из его десятка, крещеный и раскрестившийся татарин Якимка, будет рассказывать ему, зачем предал товарищей, десятника и всех, кто ему верил.

Не дожидаясь ответа, Петр рубанул саблей: здесь или ты, или тебя. Но то ли удар был слаб, то ли рука его дрогнула, то ли Якимка был ловок и ожидал от десятника ярости. Не стал татарин отражать удар, объяснять или злобиться, просто рванул куда-то в сторону и пропал, скрывшись за многими бьющимися.

Петр замер на мгновение и вытер пот со лба – вокруг стоял крик, скрежет и стон. Он и дивился этой встрече, и досадовал на нее. Ведь здесь, на поле брани, надобно рубить врага, не думая, что он человек, что он дышит, боится, надеется и кого-то любит.

Сколь отважно бились русские, татары да калмыки им не уступали. Каждая пядь земли у озера Чаны напитывалась кровью, не разбирая, из чьих жил течет она – воинов хана Аблая или русских служилых, что явились сюда покарать ворога.

Сражались на песчаном, поросшем чахлой травой берегу и в самой воде, словно мало было тверди.

Оттуда раздался крик:

— Петр!

Не сразу углядел, кто. А потом рванулся на подмогу. Трое гнали младшего братца и Волешку от берега, словно пытаясь утопить, а те отступали, оказавшись слабее калмыков.

Петр ответил гортанным криком, рванул к товарищам, а воды словно не пускали его. Он замахнулся и бросил нож, тот воткнулся в широкий бритый затылок. Замахнулся саблей – и вдруг ощутил, как что-то острое кольнуло грудь.

Царапнуло? Пустое…

Но тут же потемнело в глазах, ноги стали словно не его, не Петровы, а чьи-то чужие, из песка и глины.

Ужели все?..

Он успел увидеть ворога, что резко повернулся да ударил его копьем, успел позвать Господа и апостола Петра, прошептать «Отче наш» и повалиться назад… А озеро бережно приняло и сомкнулось над его головой.

Жгучая боль в груди, перемешанная с соленой водой и страхом, окутала его и понесла далеко отсюда – туда, где женка ласково улыбалась и пекла караваи.

* * *

— Отступаем! – раздалось неожиданное, постыдное.

Богдан свирепо крикнул: «Нет!»

Харитошка рядом с ним закричал еще громче и ударил ворога так, что тот залил кровью все вокруг. Товарищи их тоже пытались сопротивляться этому зову, рубили и сами падали на чужую горячую землю.

Но вслед за тем крик повторился вновь, и они пошли прочь от юрт, от недорубленных врагов, от славы, что казалась такой близкой – только саблю протяни.

— Чего ушли! Это все Прокофий, все Беспалый! Струсил, падаль, – шептали меж собой казаки и стрельцы.

Как атаманы ни затыкали им глотки, тот шепот тек меж усталыми людьми, залитыми потом и кровью, что шли под палящим солнцем. Татары их преследовать не стали, им было не до того.