Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 125

— Петр? Где Петр? – повторял Богдан.

И остальные казаки из Петрова десятка спрашивали о том же и не находили ответа. Было средь людей много таких вопросов – изрядно людей потеряли у соленого озера Чаны.

Остановились возле поросшего зеленой травой ручейка – напиться вволю. Тут же устроили пересчет людей: кто здесь, жив, а кто потерян.

— Где Петр? Кто видал его? – вновь вопрошал Афоня.

— Порубили братца, – ответил Ромаха. И глаза его были мертвы.

— Как порубили? А ты чего? – Богдан подскочил к Ромахе, чтобы тряхнуть его за ворот и ответить, отчего разрешил порубить их десятника. – Ты-то чего здесь, живой?!

Оттаскивали его от Ромахи, словно волка, а он все кидался, будто так ему было проще примириться с горем.

— Десятник наш там остался! И Волешка остался! – волновались люди Петра Страхолюда.

Волнение их растекалось по всему людскому потоку, что шел понуро, теряя силу, а обретя новую цель, вновь выпрямился и закричал во весь голос:

— Дозволь нам возвернуться! Дозволь, Прокофий! – Афоня чуть на колени не падал перед боярским сыном, и весь десяток молил его разрешить. – Хоть похороним по-человечьи.

Ибо не могли понять они, как оставить во вражьем озере своего десятника и товарищей.

— За всеми не возвернешься, – ответил им Прокофий.

Богдан чудом сдержался, чтобы не прошептать по следу его худое: пусть тени темные унесли сына боярского за тридевять земель. Да если бы унесли – кто бы отдавал приказы их сотне?

Они уходили все дальше от озера. Прокофий Войтов обещал им, что они туда возвернутся, всеми русскими силами ударят по врагу. Будет с ними победа, тогда и захоронят всех по-человечьи.

— Ты наверняка видал, что Петра порубили? – спросил Афоня уже у костра, когда они глядели на его пламя, пили терпкое вино, поминая товарищей, – для того и берегли.

Ромаха кивнул, осушил бутыль до дна и зарыдал. Товарищи не смеялись над ним, не подначивали, но и не утешали. Всяк знал, что мужское горе тяжелее бабьего.

Богдан так не мог. Стыдясь, он ушел от костров подальше, в темную степь. Там полночи сидел, глядел на звезды. Думал о Петре, что нашел вечный покой в соленых водах чужого озера, о синеглазой Нютке, о Полюшке, о Фомке, и вытирал слезы.

Когда солнце показало краешек свой над степью, Богдан решил, что будет надежным помощником семье своего десятника. Не осрамит память его и будет биться во славу государя – и во славу Петра Страхолюда.

* * *

Илья-пророк отмерил водицы вдоволь – словно копил ее в огромных чанах, а потом взял да опрокинул на Тобольск. Весь день лил дождь – впору было молиться о солнце да тепле. Следом поминали о потопе, о большом разорении Подгорья и тут же удивлялись, что минул уже год. Старикам казалось, то было вчера, а молодым – давно, словно бы не с ними.

— Не затопит нас река, – молвила Сусанна на следующий день после заутрени.

К ее удивлению, бабы и не думали возражать, а Домна велела:

— Слушайте, макитрушки, она завсегда наперед знает.

Захотелось молвить что-то дикое, грозное – совсем как пророк, что владеет молниями. Сусанна сказала подругам: «Приглядите за детишками» и, словно безумная, помчалась прочь от храма, от людей, от своего дурного дара, что нес непокой и сумятицу.

Далеко она не убежала – только до самого конца улицы, туда, где начинались луга. Недавно скошенные, они вновь набирали зелень и силу. Сусанна села на пригорок, мокрый, но пригретый солнцем, закрыла лицо трясущимися руками.