Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 126

Ей хотелось закричать на весь простор, на Княжий луг, на полноводный Иртыш и его притоки, большие и малые, на леса, что вздымались за городом: «Вернись!»

Да что кричать, ежели не услышит?

Да что плакать, ежели ничего не изменить?

Вернулась она, когда солнце поднялось высоко над городом и высушило Тобольск. Евся накормила детвору и кур, выстирала тряпицы и сейчас, кряхтя, развешивала рубашонки по двору. Остячка не сказала ни слова, только поглядела на Сусанну жалостно и молвила:

— Пусть их спасет Белый Старик[108].

— Господь милосерден, – отвечала Сусанна.

И сама не верила этим речам. Закрывала глаза и видела тысячу раз, как муж ее падает, пронзенный стрелой. Иль саблей, иль пулей… Он скатывался с обрыва, тонул, умирал по-разному. Сусанна сходила с ума и просила о милости: боле не думать о том, не чуять несчастья.

* * *

Афоню на сходе выбрали новым десятником. Он поклялся беречь своих людей, быть честным и справедливым. «Но до Петяни мне далеко», – сказал он, и никто не возражал.

Много потов сошло, пока встретились с большим отрядом, пока воеводы решили, как воевать татар, а утром на Бориса и Глеба[109], под их же знаменами, с новыми силами пошли на врага.

Теперь сражались еще злее. Мушкеты плевали пули метко, без промаха, сабли словно сами собой взлетали и рубили врага. Богдан был трижды на волосок от гибели – от кривой сабли, стрелы и ножа. Но его словно кто берег.

Уцелел и весь оставшийся десяток Петра Страхолюда.

После сражения они с разрешения боярского сына Прокофия Войтова исходили вдоль и поперек топкий берег озера, шарили в воде, ныряли на дно – и все, словно сговорившись, молчали о надежде отыскать десятника живым.

— Волешка, живой? Живой, черт вогульский? А Петр где?

Афоня, обнаруживши товарища в зарослях тростника, принялся обнимать его, тормошить и повторять: «Петр где?»

Тот молчал. Шея его была залита кровью, губы белы. Он шевелил ими без всякого звука и тихонько всхлипывал. По всей видимости, Волешка сидел здесь, в зарослях, четыре дня. Как не свихнулся-то?

— Петр где?

— Нет его. Утянуло на дно, сам видел. И татары тут рыскали…

Волешка отогрелся у костра, выхлебал миску каши и принялся виниться, что не помог десятнику. Он причитал всю ночь и следующий день, будто баба-плакальщица, пока Афоня не треснул его сначала по одной щеке, потом – по другой и не залил в глотку вина.

— Дай-ка ему снадобье какое, чтобы не уросил, – велел он тяжело.

А Богдан вовсе и не думал вытаскивать котомку со снадобьями. Он просто обнял вогула, будто брата, и слушал его жалобы и всхлипы, пока оба не заснули под треск костра и жужжание мошек.

* * *

Ночи ее были темны и беспроглядны. Не приходил к ней старик с седой бородой. Сусанна боле не плакала, не просила мужа остановиться и воротиться домой.

— Да чего ж ты навыдумывала себе! – высмеивала Домна.

Будто забыла, что сама вновь и вновь говорила женкам казачьим, как велик дар Сусанны.

— Вернутся муженьки наши. Слышу, как стучат их сапоги, как смеется Афоня и укорачивает его жеребячий смех Страхолюд.

Рядом гудели базарные ряды. Торговец рыбой обещал, что налимы и карпы прямо из ледника и вовсе не подтухли, но запах говорил об ином.

Было здесь на что поглядеть: баранки, калачи, копченые окорока, седла и уздечки, тюки с тканями – от самой простой крашенины, изготовленной здесь же, в посаде, до яркой парчи из Персии и китайских шелков. Поодаль высились амбары с хлебом; купцы привозили его из России и продавали, когда свой у тоболяков заканчивался, а царево жалованье застревало где-то на переправах да волоках.