Маленькая хозяйка большой фабрики - Ника Смелая Страница 126

Так нервничала, что впопыхах хлопнула дверью сильнее, чем следовало, и даже укололась об иголку, забытую случайно швеёй в одном из стежков на платье. А может, и хорошо, что так получилось. Ведь иначе не знала бы, как мне выйти к Петру в одном исподнем. Не скажешь же: «Вот она я, делай со мной, что хочешь!»

– Извини, я просто хотела снять всё лишнее, чтобы тебе не пришлось раздевать меня полночи. Тут столько завязок и крючков, что, может, и до утра бы не управились, – брякнула то, что было на уме.

– Что? Да я всю жизнь готов тебя раздевать, любимая. Тебе довольно только пальцем поманить.

Любимая. Как же здорово это звучало. Как тепло и приятно.

– Правда? Тогда…

Ох, Люба, Люба! Да что ты знала о поцелуях, от которых сердце замирает? О страсти, которая заставляет стонать в руках любимого, потому что нет мочи молчать? О том, какими горячими могут быть ласки мужчины, дарящего их любимой женщине?

Ничегошеньки ты, Люба, не знала!

Пётр подхватил меня на руки и перенёс в соседние покои. При этом целовать не прекращал ни на минуту. Я обвила его руками за шею и ластилась, словно мартовская кошка, которая встретила, наконец, свою пару.

– Люба, мне бы… – супруг сорвал шейный платок, не дающий ему свободно дышать.

Ещё бы! Та-а-ак целоваться без продыху, никто бы не выдержал.

– Раздеться? – уточнила, пытаясь восстановить дыхание, а сама принялась расстёгивать пуговицы его жилета, так как пиджак он сбросил ещё в моей спальне.

– Ну что ты? Я и сам могу, – стушевался вдруг мой фабрикант.

Мой. Стоило об этом подумать, как стало невероятно жарко.

– Можно мне? – спросила, положив ладонь ему на грудь и ощущая, как быстро и гулко бьётся сердце мужчины.

Пётр сглотнул и кивнул, давая мне свободу действий. Пуговка за пуговкой я расстегнула его рубашку и развела полы в стороны. Едва не застонала, когда, наконец, коснулась подушечками пальцев его горячей кожи, замечая, что спровоцировала появление мурашек на теле Петра, а затем провела от груди к животу, принимаясь за ремень на брюках.

Фабрикант в долгу не остался: потянул за шёлковую ленточку моего корсажа, мгновенно ослабив его крепление, стянул тонкие лямочки, и ажурный предмет гардероба невесомо соскользнул на пол. Прикосновение горячих пальцев к груди вынудило зашипеть и закусить губы от удовольствия, разошедшегося по телу.

– Как же ты хороша, Люба. Глазам своим не верю, – на выдохе признался Пётр, любуясь моим телом.

Моим! Ведь тогда с ним в спальне была я, и все те прикосновения, вздохи, стоны… всё было моим, а не чьим-то ещё. И желанный мужчина тоже был моим.

– М-м-м-м! – Чуприков издал глухой стон, когда я, наконец, справилась с ремнём и юркнула рукой в его брюки.

Но вместо того, чтобы позволить мне продолжить ласку, Пётр посерьёзнел и впился в мои губы собственническим поцелуем. Разозлился?

Подхватил на руки и уложил на постель, нависая сверху.

– Ты моя, Люба Маркова! Никому тебя не отдам, – сказал он, подаваясь вперёд и вынуждая меня вскрикнуть и зашипеть от неприятных ощущений, а затем ещё и ещё раз.

Я впилась ногтями в его спину, только теперь понимая, что Люба-то ещё никогда не была с мужчиной и боль эта… тоже теперь моя. От этого стало легче. Потому что всё вдруг перестало иметь значение. Клетка, Купидон, безымянный, возвращение в мой мир. Всё это больше меня не волновало. Я сделала свой выбор и не планировала его менять. Никакой Париж мне стал не нужен.