Вижу тебя, Лили - Анна Флин Страница 130

— Не может быть…

— И я тогда сказал ему очень жёсткую вещь, – продолжает Генри. – Что нельзя строить свою жизнь вокруг человека, который не обязан любить тебя в ответ.

Слова режут, как лезвие. Потому что это правда. Потому что это про Ника. И – про меня.

— Лили. – Генри поворачивается ко мне. – Ник выбрал академию не потому, что передумал заботиться о тебе. Он выбрал её, потому что понял: если не уйдёт, то однажды возненавидит тебя за то, что бросил ради тебя всё. А ведь ты об этом даже не просила.

Слёзы предательски подступают к глазам. Я быстро моргаю, но одна всё равно падает в глинтвейн.

— Я… даже не заметила, – говорю глухо. – Не заметила, что он… что он жил вот так. Между… мной и своей жизнью.

— Вот поэтому, – Генри наклоняется ближе, его голос становится жёстче, – я прошу тебя об одном.

Поднимаю на него глаза.

— Не смей влюбляться в него из жалости.

Слова ударяют сильнее, чем если бы он меня оттолкнул.

— Я… я… – запинаюсь.

— Не потому, что он спас тебя, – продолжает Генри. – Не потому, что ты его обидела. Не потому, что обвиняла. Если когда-нибудь ты поймёшь, что любишь его – это должно быть из-за того, кто он есть. Из-за того, как он смеётся, как злится, как смотрит на мир. Но не из-за долга. Не из-за вины. Поняла?

Я долго молчу. Потом едва заметно киваю.

Генри откидывается, снова глядя на толпу. Музыка становится громче, рядом кто-то смеётся, дети пробегают мимо с сахарной ватой. Я же сижу, сжимая стакан с уже остывшим глинтвейном, и чувствую, как внутри всё медленно, болезненно сдвигается.

Где-то в толпе, среди огней и смеха, возможно, уже стоит Эндрю.

Но прямо сейчас, на этой скамейке, в этом городе, под этими гирляндами, я в первый раз по-настоящему вижу другого человека, которого тоже потеряла.

И от этого становится страшно – по-другому.

Генри встаёт, протягивает руку – мягко, почти торжественно, как будто спрашивает разрешение у самой судьбы.

— Можно пригласить вас на танец? – Он чуть кланяется, и от этой старомодной галантности у меня становится теплее.

— Конечно, – отвечаю я, хотя нога ноет так, будто внутри неё живёт свернувшаяся боль.

Мы оставляем стаканы с глинтвейном на лавочке. Мой – почти полный, остывший, Генри – пустой, только аромат корицы ещё держится на краю бумаги.

Он бережно подхватывает меня под локоть, помогая пройти через снежную плитку. Танцпол – просто расчищенный участок площади, залитый мягким золотым светом.

Музыка меняется.

Знакомые первые ноты рассыпаются по воздуху, как тонкие снежинки:

«Have Yourself a Merry Little Christmas».

Генри кладёт ладонь мне на талию – аккуратно, учитывая ортез, будто боится причинить боль. Пальцы другой переплетаются с моими.

Мы двигаемся почти незаметно. Но он ведёт так уверенно, так мягко, что я на секунду забываю о боли.

Снег кружится вокруг нас, музыка обнимает со всех сторон – и рождественская ярмарка кажется волшебной, настоящей, живой.

— Держишься? – тихо спрашивает Генри.

— Да, – выдыхаю я. – Просто… пугает то, что всё так медленно.

— Медленно – это хорошо, – улыбается Генри. – Мы никуда не спешим.

В какой-то миг мне кажется, что мир наконец перестаёт качаться. Но танец подходит к концу.

Люди вокруг останавливаются, пары расходятся. Музыка стихает, остаётся только шум ярмарки.