Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 131

Наконец Богдан оттащил ее, прижал к себе, велел: «Горюй», – и сам заревел как мальчишка. Сусанна сначала отталкивала его, кричала в голос, а потом обвисла на руках и заскулила, тоненько, как потерянный щенок:

— Петр… Сказывал, доколе камень тонет, не оставлю… Я верила. Как же я без тебя? Как?… Отчего не послушал меня?

Дождь внезапно пошел вновь. Но не мощными наглыми струями, а другими, тихими, жалостливыми.

Кто-то сказал:

— Богородица с тобою плачет. Вишь как, Сусанна.

Кто-то из мужиков протянул ей мешок, тяжелый – мол, то доля Петра.

И не поняла, и не слышала, и не разумела ничего. Будто лишилась разом и зрения, и слуха.

Была не здесь, на крыльце своем, а в большом храме, средь тысяч свечей, вместе с Богородицей, со Святой Сусанной, со всеми девами, женами и вдовами, что оплакивали мужей своих, сыновей, всех, кто был рядом – только руку протяни – и внезапно очутился на той стороне реки, в Царстве Божием. Потерян был отныне для живых, обретен для милости Господней и Вечной жизни.

7. Вопреки смерти

Зима 1629 года выдалась ранней. Когда Иртыш покрылся ледяной коркой, когда берега его укутал белый пушистый снег, стало легче и Сусанне. Слезы, пролитые по мужу, остались там, в летних дождях и грозах, напоили землю, стекли в реку и обратились в лед.

Она привыкала жить без мужа – словно к тому можно было привыкнуть. Каждое утро открывала глаза и, заново вспоминая, что Петра больше нет, цепенела.

Так, оглушенная горем своим, и жила.

Хлопотала по хозяйству, пекла блины, заплетала дочкины косы, чинила сыновьи рубашонки, что покрывались дырами словно сами собой. Кормила кур, корову с теленком – их так и не решилась свести на базар. Принимала помощь Ромахи, он каждое воскресенье являлся спозаранку и выполнял всю мужскую работу.

Перечитывала письмецо из далекой заимки у подножия Камень-гор: «Дочка моя милая, голубушка моя, отчего так жизнь бьет, хоть молюсь за тебя и детишек твоих денно и ночно… Обнимаю, зову тебя, опять зову. Сказывала, зачем осталась в далеких землях, не под моим крылом, зачем тебе казак…»

Дальше черкано, видно, мать ругала Петра Страхолюда, а потом, вспомнив, что о мертвых нельзя худо, вымарала все. Сусанна не могла на нее обижаться – знала, отчего мать так сурова.

«Приедет за тобою да детками твоими отец по зиме или лете. Не перечь матери, езжай к нам, к отцу, матери да сестрице». Так дальше и дальше, словно чернила и сила материнской руки не заканчивались.

Представляла, как уедет из своего дома, из Тобольска… Уедет от мужниной могилы и места, где захоронен сынок, – и убирала письмецо в сундук.

Всякую пятницу приходили Домна и Евся. Она принимала их со всей сердечностью, улыбалась шуткам. В шесть рук они пряли, ткали, шили.

Успокаивала псов, что посреди ночи поднимали лай.

Шугала дочкиного кота: тот, принесши к порогу мышей, требовал сметаны и свежей куриной требухи.

Сусанна вела себя так, словно она жива. Словно она справилась. Словно забыла за эти два скудных месяца своего любимого мужа и обратилась к будущему.

Да разве можно забыть?

Разве можно стать равнодушной, разве можно годы счастья обратить в тлен?

* * *

Сусанна чистила песком котлы да горшки. Дети крутились рядом. Братцы скакали, оседлав две метелки, изображали смелых казаков, Полюшка и ее свирепый друг недовольно щурились. Дочкины ручонки гладили кота, зарывались в его лохматую шкуру, и Сусанна боялась, как бы зверина не вцепилась в ее драгоценное дитя.