Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 132

Вдруг Полюшка покрутила головенкой, рванула через скачущих братцев и встала супротив матери.

Сусанна подняла голову и улыбнулась. Но лицо дочки было серьезным.

— Матушка, Иисус восклес, да? И батюшка наш может?

Она посадила дочку рядом – на колени к матери та давно не шла, будто винила ее за то, что отец пропал. Сусанна была красноречива как никогда. Убеждала дочку, что батюшкина душа там, на небесах, что почившие восстанут лишь в День Страшного Суда. О том знала немного, из проповедей священников да Петровых рассказов, но попыталась молвить что-то внятное деткам.

Братцы, услыхав речи ее, затихли. Тимоха слушал ее, да все не верил – видела по упрямо сжатым губам, по тому, как впивался сильными пальцами в лавку. Фомушка был тут же, он кивал своей стриженой головенкой, и неясно было, кому он поддакивает – матери или братцу. А доченька, малая кроха, послушала да пошла туда, где лики Богоматери, Иисуса Христа и Апостола Петра взирали на глупых маетных спорщиков.

— Восклеси! – сказала она. Будто не просила – приказывала.

Святотатство, грех, не понимает дочка ничего, кроха еще. Верит сердцем своим, что исполнят просьбу… Ее кот, будто поняв, что малая хозяйка просит что-то несусветное, принялся крутиться у ног ее и тихонько мявкать.

Полюшка постояла немного, ожидаючи ответа, и опять сказала, с силой, что поразила Сусанну:

— Восклеси!

А потом отпихнула от себя кота с яростью, кою и нельзя было представить в такой милой девчушке.

Фомушка, послушавши, встал рядом на колени и повторил то, что сестрица его по малости лет выдумала:

— Божечка, воскреси батюшку нашего Петра Страхолюда. Ты ведь можешь?

— Не может! – буркнул Тимоха так, что его услышала лишь Сусанна, и, сердито сопя, полез на полати – спать.

Той ночью слезы ее наконец оттаяли.

Сусанна измочила подушку. Внутри билось горькое: «Петр, как же так? Как я без тебя? Как?» А когда уснула, пришел к ней муж в синем кафтане – словно тогда, в девичестве. Только теперь не гладил, не целовал срамно, а обнимал, словно в последний раз, кормил спелой земляникой, просил уберечь детей.

И, словно не понимая, как ранит тем женку свою, обещал вернуться.

* * *

В храме еще молились. Несколько баб – молодых и постарше – ставили свечки и шептались меж собой. Сусанна услыхала «поход», «опять татары» и поняла: то ее подруги по испытаниям, женки служилых.

Она стояла поодаль, молилась. Явившись сегодня одна, без Домны и Евси, она ждала подходящего мгновения.

Наконец отец Варфоломей закончил разговор с какой-то сухонькой старушкой, похлопал ее по спине, сказав что-то успокаивающее. Богоявленский храм почти опустел.

— Батюшка, благослови. – Сусанна осмелилась подойти. Отец Варфоломей перекрестил и рукой своей, что совершает таинство причастия, накрыл ее подрагивающие ладони.

Благословлена?

— Батюшка, мучает меня… Сказать надобно, да не на исповеди.

— Говори, голубушка.

От ласкового его обращения Сусанне стало чуть легче. Круглое лицо батюшки улыбалось, и от всей фигуры его, тоже округлой, мягкой, словно исходил покой.

— Я… У меня… Сны вижу. – Она словно потеряла дар речи, но продолжала так же путано: – Вижу, кто сидит в бабьей утробе, сын или дочка… Знала, что потоп будет, когда все Подгорье… И что не будет…

Сусанна оглянулась: не слышал ли кто. Но в храме было пусто – только две старухи вдалеке молились и ставили свечи.