Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 134

Нет, не было такого…

А как было – Бог весть.

Он пожевал горького зелья и сплюнул.

Устал после долгого дня. Сначала Афонин десяток собирал снопы с пашенных в государевы амбары, ловил беглых литвинов, что утекли с Панина бугра и грабили деревни Рождественского погоста. А потом Ромаха – уже безо всякого десятка – рубил дрова на подворье Петра, верней, вдовы его, да не разгибая спины.

Оголодал, словно пес бездомный. Озлился на все – стылую непогодь, жизнь свою поганую – уж сколько лет, а все спит в караульне…

— Ты иди к столу, Роман. Я щец сварила, отведай.

Она сверкнула из-под темного убруса синими своими глазами, махнула длинным рукавом – и верно, накрыла стол, застелила скатертью, словно дорогому гостю.

Хлеб был мягок, словно бабья грудь. Щи наваристые, с мясцом да щавелем, заправлены сметаной да с яйцом вареным – так есть бы всякий вечер!

Сусанка присела напротив, подперла рукой щеку, да не на Ромаху любовалась, глядела куда-то мимо.

Детишки крутились рядом, у печи. Тимошка, славный его сынок, опять бедокурил: вздумал здоровенного усатого кота впрячь, словно лошадь, в махонькие санки, смастеренные для Петровой дочки. Грохот, крики, визг девчонки, шипение кота… Петр давно бы прикрикнул, а они, Ромаха с Сусанкой, сидели молча, словно им до того и не было дела.

— Ежели обижает кто тебя иль детишек… Иль беда какая… Помочь надобно, не молчи, – сказал он наконец после сытой отрыжки, вытерев рукавом рот. – Знают, что я тебя в обиду не дам, потому…

Он не смог закончить это «потому». Петрова вдова так глянула на него, что ежели бы не доел, так кусок застрял поперек горла.

— Ежели можешь подсобить мне, благодарна. А о большем и не думай.

Детвора угомонилась сразу. Только что орали – и тут же затихли, забились по углам, сразу учуяв, что разговор идет серьезный, важный для всех.

Сусанна уставилась на Ромаху так, словно дырку прожечь хотела. Не синие глаза у нее, темные, злые. От слез, что ль, такими стали? Столько убивалась по мужу своему проклятому, что исхудала даже, постарела. Вон, совсем под одежой ничего нет. Зачем надобна ему худющая да неласковая вдова? Ужели он, Ромаха, другой не сыщет?..

— Мож, глядишь на меня да думаешь, отчего не я там, у озера лежу, да? – Голос его сорвался, стал каким-то высоким, звонким – таким не говаривал с юности.

Отчего глупая такая? Он здесь, живой, полный сил! Только молви – и защитит, и приголубит. Зачем ей Петр? То ли мертвый, то ли…

Он ощутил, как кто-то встал за его спиной, пригрелся, обхватил ручонками. Обернулся, увидал сынка, крепко прижал его к себе.

— Вовсе я так не думаю. – Вдова братца даже улыбнулась. Горько, да не зло. – Всякому свой крест нести. Петру – Петров, мне – свой, тебе – свой. Я ватрушек испекла, будешь?

Он не осмелился возразить. Жевал те ватрушки, они казались безвкусными, запивал их мятным квасом и, боясь молчания, говорил все о пустом – про подати, беглых ссыльных и Богдашку, что сегодня осрамился – стрелял в беглого и не попал.

Когда он уходил из Петровой избы, дети уже спали. Сусанна сидела за прялкой и тихонько молвила ему на прощание: «С Богом».

А Ромаха вышел на крыльцо, вдохнул – и внутри словно забулькало, но вопреки всему, что говорено было этим вечером, решил: будет все по его желанию.