Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 135

Нет теперь Петра.

Был – и остался где-то на калмыцком озере. Там ему и место.

А он, Ромаха, будет заботиться о синеглазой Сусанке, детях и станет тем, кем отродясь не был.

* * *

Афоня помог: Волешке дали избенку на другой стороне Казачьей слободы и обещали два рубля на обзаведение хозяйством. Евсевия обрадовалась и тут же вместе с крохотной дочкой въехала в новый дом. Однако ж оказался он холодным – ветер выдувал тепло от протопленной печи. Дочка заполыхала жаром – простыла.

Так помыкались они да вернулись к Сусанне. Что и говорить, после всех перенесенных вместе тягот стали одной семьей, делили горести и скудные радости.

— А ежели Волешка не вернется…

Евся терла красные от недосыпа глаза и тут же принималась за работу. Меняла белый мох в зыбке, ставила в печь пироги, мела пол. И ждала.

— Зря боишься. Афоня с Богданом ведь сказывали: там Волешка остался, у озера. Поможет схоронить и… – Сусанна вымолвила запретное слово и тут же замолкла.

— Да что же я глупая такая! Жалуюсь, печалюсь, а было бы над чем. Мой жив. А твой Петр… – И обе, оставив все дела, сидели, обнявшись, как две сестрицы, и кручинились, жалились над бабьей горькой долей.

Сейчас, переделав все, что надобно, уложив ребятишек, они вытягивали тонкую нить, и по избе неслось тихое, колыбельное:

Ай да бабья долюшка,

Что былинка на ветру.

Ай да бабья долюшка,

Я тоскую по Петру.

Никогда его не встретить,

Не прижать к сердечку.

Помогите мне, подруги,

Не упасть с крылечка.

То выводила Сусанна. Голос ее становился гнусавым, глаза почти не разбирали ничего вокруг, а пальцы знай себе крутили нить.

Ай да бабья долюшка,

Тучи грозовой темнее,

Ай да бабья долюшка,

Я тоскую по Лексею…

— Евся, слышь, Белонос неспокойный. Поди посмотри, что там.

Остячка вышла, и Сусанна поняла, что молвила не просьбу – приказ. Опять она с подругой, словно со служанкой. Горделивая кровь Строгановых… Остячка боялась тьмы, полной злых кули, духов, что могли навредить, но не осмелилась спорить.

Во дворе и верно подавали голос псы. Но в лае их не слышалось остервенелой злости, с какой они обычно встречали чужаков. «Кто-то из своих», – подумала Сусанна. И ощутила, как кровь стучит в висках, как бьется сердце, как тяжело дышать.

А вдруг…

Но это глупое, невозможное «вдруг» оборвалось, когда увидала она, кто зашел в избу. Поздоровалась от души, поклонилась, словно родичу. Спросила: «Ты один вернулся?»

Гость растерянно кивнул. А она, неожиданно для себя самой, вылетела на осенний морозец неодетая, расхристанная. Заскочила как полоумная в скотник, прижалась к стене и завыла.

Княтуха, услыхав хозяйку, тревожно замычала и принялась тянуть свою крупную рогатую голову, будто спрашивая: «Что, что стряслось?»

— Да ты спи, спи, – повторяла Сусанна и гладила Княтуху по белой лобастой морде, ощущала, как влажен нос любимицы, какой почти человечьей нежностью блестят ее глаза.

— Жалеешь меня, жалеешь… Ты ж моя умница. – И от Княтухи, что вздыхала рядом, шло тепло и какая-то не звериная благодать.

Сусанна вернулась поздно. Ночь-утешительница вызвездила небо, утихомирила всех, подарила долгожданный покой.

Она услыхала, как в избе возились. Иногда раздавались шепот и Евсин смех.

Тихонько пробралась в бабий кут. Мешать им сегодня не надобно. Волешка наконец-то вернулся с похода. Живой, здоровый – повезло ему. Она скинула верхнюю рубаху и чулки, помолилась Богородице и упала на мягкую, набитую соломой перину.