Финишная черта - Мари Милас Страница 160

— Что ты сделал с Авророй Андерсон?

— Ничего.

— Неправильный ответ.

Я питаю его по ребрам и возвращаю ногу в область паха.

— Что ты сделал с Авророй Андерсон?

— Понятия не имею о чем ты. Я дружу с ее отцом много лет. Она просто его ребенок.

— Вот именно. Она. Его. Ребенок! – На этот раз кричу я.

Сердцебиение отдается в теле яростной пульсацией. Я наклоняюсь и хватаю Грегори за лацканы пиджака, а затем снова ударяю об пол.

— Что ты сделал с его ребенком? Что ты сделал с пятилетней девочкой? Что ты сделал с моей Авророй?

Шум в моих ушах подобен реву водопада. Он заглушает все вокруг.

Теперь глаза Грегори такие огромные, что готовы выпасть из орбит. Он понимает, что я что-то знаю и не вижу его таким, каким видят остальные.

Он понимает, что я вижу гребаную правду, даже если не знаю ее.

— Чтобы она не сказала, это неправда! – кричит он, когда я заношу кулак и бью его в лицо.

Мое кольцо разрывает плоть на его щеке.

— Правильно, ведь правду расскажешь ты.

Он хрипит и трясет головой, пытаясь прийти в себя.

— Я просто проводил ее в туалет.

Я снова бью его. На этот раз кровь хлещет из носа. Манжет моей рубашки пропитывается алыми пятнами.

— Попробуем еще раз. Что. Ты. Сделал. С. Этой. Девочкой?

— Проводил ее в туалет.

Я бью его снова и снова, пока брызги крови летят мне на грудь. Я теряюсь во времени и пространстве, просто вымещая весь свой гнев, ярость, разочарование.

— Говори, ублюдок! – реву я. – Что ты, черт возьми, сделал с Авророй?

— Подрочил. Я просто на нее подрочил. Всего один раз. Клянусь, я ее не насиловал!

Как только эти слова вылетают из его помойного рта, на меня словно обрушивается вся тяжесть человечества.

Он серьезно думает, что это не насилие? А это «просто» и «всего один раз»? Словно он просто дал ей конфету. А не показал чертов член пятилетнему ребенку. И бог знает, что там вообще творилось в этом туалете.

Думает ли Аврора, что это не считается насилием? Что она в порядке, потому что это отличается от изнасилования в том смысле, как обычно воспринимают его?

Пока эти мысли терзают мою голову, я не замечаю шума вокруг, не осознаю, что лицо человека передо мной становится почти неузнаваемым – мой кулак снова и снова с глухим звуком врезается в его плоть.

Я нахожусь в каком-то тумане, в плену насилия, из которого не могу выбраться. Кто-то тянет меня назад. Я рычу и сопротивляюсь, как раненое животное, борющееся за свою жизнь. Потому что я не смогу жить нормально, зная, что этот человек останется безнаказанным. И еще хуже: он жив, а моя Аврора мертва внутри.

— Остановись! – мелькает передо мной разъяренное лицо Леви. – Я бы и сам его убил, но тебе нужно остановиться.

— Лиам, пожалуйста! – где-то вдалеке звучит всхлип Аннабель. – Пожалуйста остановись ради себя самого.

— Ульям, что ты наделал? – испуганно спрашивает бабушка.

— Уильям Аарон Рассел III, возьми себя в руки, черт возьми! – кричит дедушка.

Я оглядываюсь, и в их глазах я читаю шок, страх, осознание. Они все слышали. Все узнали правду.

Это подтверждает и то, что отец Авроры стоит над изувеченным лицом Грегори и орет проклятья. Мама Авроры плачет, обхватив себя руками. Аннабель шепчет себе под нос, будто не может поверить:

— Этого не могло произойти с ней.

Леви отпускает меня, и мать подлетает ко мне, как чертова мышь из ада. Хлесткий звук пощечины, вероятно, сотрясает весь театр.