Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 18

Проснулась Алона от громкого стука двери и громкого же смеха:

— Ну ничего себе! Дрыхнет среди бела дня, без всякого зазрения совести!

Алона испуганно подскочила, села на кровати, потерла глаза и увидела перед собой высокую худую девицу с длинными волосами – гладкими, блестящими, белыми – и яркими зелеными глазами.

— Ну, привет! – рассмеялась девица. – Проснулась, спящая красавица? Я – Марина, твоя соседка.

Алона старательно улыбнулась и протянула руку.

— Очень приятно, Алона Ковачова!

Марина изумленно приподняла брови и почему-то вздохнула.

— У нас, Алона Ковачова, женщина женщине руку не пожимает, поняла? Руки пожимают мужчины. А женщины называют свое имя – заметь, имя! – без всякой фамилии…

Алона смущенно кивнула и быстро убрала протянутую руку.

— В общем, учить тебя и учить, – усмехнулась Марина. – Ну ничего, справимся! Ты вроде из понятливых.

У ног соседки стоял старый потрепанный чемодан, и Алона поняла, что имела в виду комендантша.

— Ну что? – спросила Марина, оглядев комнату. – Вполне прилично! Ага?

Алона не очень поняла, но на всякий случай кивнула.

— Так, моем пол и все остальное. Срываем, – Марина кивнула на окно, – эти сраные занавески, выбрасываем весь хлам, а потом разбираем чемоданы! Согласна?

Алона закивала:

— Да-да!

— Кстати, а ты жрать хочешь? Ну, в смысле, есть? – Марина поняла, что слово «жрать» иностранке может быть незнакомо.

— Да, – растерянно проговорила Алона. – Можно кофе и какой-нибудь сэндвич.

— Сэндвич! – передразнила ее Марина. – Забудь! Бу-тер-брод, поняла? А то будешь смешить народ, сказала тоже… Сэндвич – он же бутер – не обещаю, но сыр в холодильнике, кажется, есть. Если его, конечно, не сперли. А вот кофе – увы, закончился. Растворимый у нас дефицит, да и молотый тоже… А в столовке не кофе, а кошачья моча.

Сообразив, что такое «кошачья моча», Алона поморщилась и рассмеялась. А эта Марина шутница! Что ж, неплохо, сама она точно не из шутниц.

Через десять минут Марина притащила ведро, огромный металлический таз (Алона таких и не видела) и кучу тряпок.

Набрали воду и начали. Самым трудным было большое, высокое – под потолок – окно и его старые деревянные двойные рамы: с трудом открывающиеся, рассохшиеся, скрипучие.

— Хорошо, что мы с тобой не дюймовочки, – смеялась Марина, – а две коломенские версты!

— А что это? – по ходу дела спрашивала Алона.

— Дылды, вот что.

Разумеется, последовал вопрос о дылдах.

Окно, подоконник, шкаф, зеркало, пол… Выкинули старые грязные занавески, отмыли вазу.

— Пригодится, – сказала Марина. – Вдруг подарят цветы?

«Кто?» – подумала Алона, но вслух не сказала. Вдруг Марина догадается, что у соседки еще не было парня. У самой наверняка ухажеров – как перьев в подушке! Так говорила бабуля, и Алона грустно вздохнула.

После уборки (во время которой раз пять заглянула Гавриловна – как ее, явно по-дружески, называла Марина) плюхнулись на кровать. Красные, потные, уставшие, но очень довольные.

Марина улыбнулась:

— Не грусти. Купим шторы, поставим в вазу цветы, скатерть купим, – а что, слабо? И покрывала, обязательно покрывала! Застелем кровати – и будет у нас красота! Вот увидишь! Хотя… – она вздохнула. – Я понимаю, ты-то жила в других условиях… Но, мать, привыкай! Такая вот социалистическая реальность! Сплошной дефицит… Зато – Москва, институт! Театры, концерты! Ты любишь театры?