Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю Страница 186

— Мэтью?

Да, голос его. Постаревший, хриплый, но точно его. Комната начинает кружиться, приходится опереться о кухонную стойку.

— Чего тебе? – спрашиваю, пытаясь говорить как можно резче.

— Я по поводу твоей матери. Знаешь, что с ней?

Никаких тебе: «Прости, сынок, как твои дела, я по тебе скучаю, думаю каждый день». А ведь так давно не виделись. И краткая встреча пять лет назад была единственной с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Тогда отец загремел в тюрьму, а я, по счастью, отправился жить к бабушке с дедушкой.

— Когда ты в последний раз виделся с Ив? – требовательно спрашивает отец, возвращая меня в сегодняшний день.

Говорю себе, что он далеко, за решеткой, и ничего не может мне больше сделать. Я взрослый сильный мужчина, а он заключенный. От ребенка, над которым этот человек измывался, не осталось и следа: он же этого ребенка и прикончил. Почему же земля уходит у меня из-под ног и я проваливаюсь в запертый темный чулан, где маленький мальчик писается от страха под жуткие крики матери, мучающейся от ломки? Он смеет спрашивать меня о женщине, которая едва не разрушила мою жизнь? Вот говнюк.

— Примерно тогда же, когда и с тобой. А что? Она тебе осталась должна? Сомневаюсь, что оттуда, где ты находишься, можно решить этот вопрос. Или тебе стало одиноко и ты надеешься на свидание? По-моему, Ив будет рада, если ты сгниешь как собака.

Жду, что он взбеленится и начнет разоряться, но нет.

— Ты имеешь полное право меня ненавидеть, я тебя не виню. Просто я тут узнал, что твоя мать тяжело больна, Мэтью.

При словах «твоя мать» мне становится горько, точно желчь подступила к горлу.

— Если бы эта женщина была матерью, она бы за пять лет подала о себе весточку.

— Мэтью, не нужно перекладывать на нее мои грехи, – просит он, и мои глаза лезут на лоб.

— Действительно. У нее своих хватает.

— Здоровье у нее всегда было хрупким. Питер, один мой знакомый, сказал, что встретил ее. Она бездомная, ночует где придется – короче, ходячий труп. Мэтью, она больна…

— Скорее всего, была вдрызг пьяна или под кайфом, – отбиваюсь я. – Типичная Ив.

— Нет, Мэтт.

Слышать от него имя, которым меня звали бабушка с дедушкой, которым меня зовет Грейс, невыносимо.

— Питер видел ее неподалеку от старого склада в Браунсвилле, где один тип пользует людей, у которых нет медстраховки и денег на больницу. Она больна.

Похоже, что так, раз отправилась к врачу-нелегалу. Впрочем, это еще не означает, что я обязан ей помогать. Я почти ничего не чувствую, слыша о ее проблемах.

Я знаю, что такое боль. Видел, как мужчина, которого я любил больше всех на свете, умирал, заживо сожранный раком. Видел, как женщина, которая жила с ним и ради него, вдребезги разбила свою память и забыла меня. Она плакала, как ребенок, когда мне приходилось ей говорить, что ее мужа больше нет. Все эти годы я был и остаюсь с моими бабушкой и дедушкой. Заботился о них, как и они обо мне.

Что же до Ив (называть ее матерью я запретил себе еще в детстве), ей я не должен ничего. Иногда задавался вопросом, где она и что с ней, но тут же вспоминал, как она меня бросила, и обида брала верх.

— Это меня не касается, – отрезаю. – Ее проблемы.

— Она твоя мать.

— А тебе-то что? Вспоминаешь, как она кричала, когда ты распускал руки?