Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 198

— А как быть с тем голосом, который вы слышите? – бросил он кратко и резко.

— С голосом? При чем тут Зигрид? – пробормотала Ирис апатично.

— Ну, я просто подумал – может, это голос графини Зигрид, – с нажимом сказал профессор.

Ошеломленная Ирис подняла глаза, а потом покачала головой.

— О нет, – возразила она механически. – Зигрид не смогла бы произнести такие ужасные вещи…

Профессор промолчал, и дальше они ехали молча.

Но на перекрестке, когда Ирис собралась продолжить путь по прямой, он воскликнул:

— Налево, ваше сиятельство, налево!

— Но мы же тогда окажемся у железнодорожной станции?

— Именно так – мне надо кое-то уточнить на почте…

— О, тогда конечно!

И Ирис направила лошадей по левой дорожке.

Перед зданием железнодорожной станции, где располагались также почта и телеграф, профессор слез с коляски и немедленно исчез внутри – однако почтовое отделение он оставил без внимания и поспешил в телеграфное бюро, где расположился за столом, взял бланк депеши и после краткого размышления написал:

Князю Хохвальду, Гамбург, «Гранд-отель». Пожалуйста, немедленно возвращайтесь. Княгиня из-за какого-то известия переживает сильное душевное потрясение.

Глаухау

Отправив телеграмму, профессор вернулся к экипажу и вместе с прелестной хозяйкой они отправились обратно в Хохвальд. По пути он болтал о том о сем, однако, казалось, ничто не могло особенно заинтересовать Ирис. По мере приближения к замку она становилась все более безучастной, а ее ответы – все более бессвязными. Когда они подъехали к порталу, Ратайчак тут же ударил в тамтам – третий раз, как сообщила мадам Кризопрас, возившая в коляске перед дворцом маленького Зигфрида.

Ирис не стала переодеваться к столу, она лишь слегка пригладила светлые волосы первенца, который, хотя уже и устал, шумно возликовал на своем непонятном языке. Однако даже в простом, надетом еще утром темно-синем платье из кретона[275] она выглядела куда прекраснее Зигрид, которая явилась к столу в изысканном белом одеянии, с полумесяцем из рубинов в высокой пышной прическе – камни сверкали кроваво-красным демоническим блеском, отчего Ирис слегка поежилась.

Она оставалась тихой, апатичной и едва ли сказала за столом десять слов под острым наблюдением со стороны Зигрид, которая почти не спускала с нее глаз, несмотря на то что было очевидно, как Ирис неуютно, так страдает она под этим взглядом. Мадам Кризопрас, естественно, ничего не заметила: она предписала Ирис против ее «мигрени», как она это называла, в беспристрастном порядке гомеопатические аконит, пульсатиллу и белладонну, а также аллопатические, такие как антипирин, летофенин, антинервин, фенацетин и так далее, не забывая сокрушаться по поводу жары. Профессор ел и пил за троих, рассказывая при этом всевозможные были и небылицы, шел от турецкого султана к ночному сторожу[276] и, казалось, как гость полностью был поглощен одной задачей – воздать должное хозяевам дома великолепным аппетитом и занимательной беседой. И тем не менее он видел беспокойство, терзавшее Ирис, замечал душевную муку в ее чертах, видел и холодный, мерцающий взгляд Зигрид, горящие красным рубины в ее волосах, блеск которых, казалось, заворожил Ирис, и непрестанно твердил себе: «Слава богу, что я дал телеграмму. Уже завтра утром он должен быть здесь. Только бы пережить эту ночь!»