Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 199

* * *

Да, эта ночь! Наступающая тьма невыразимо страшила Ирис, так страшила, что она распорядилась перенести к себе в спальню кроватку сына и заперлась вместе со своим уснувшим сокровищем, когда больше не нашлось повода оставаться у мадам Кризопрас, мучительно подавлявшей зевоту. Ирис тщательно исследовала каждый уголок, со страхом, что вот-вот перед ней выскочит голова Зигрид, и облегченно вздохнула, убедившись, что она одна и надежно защищена от любого вторжения, одна – со спящим ребенком, который посапывает так спокойно, так мирно…

Со стоном Ирис опустилась рядом с маленькой кроваткой, и теперь для несчастной началась ночь, жестокие душевные муки которой не в силах описать ни одно перо.

Молодая женщина боролась и боролась со звучащим внутри нее голосом, который приказывал ей считать жизнь невыносимой и несовместимой с ее долгом по отношению к супругу, боролась с чужой волей, более сильной, чем ее собственная, все долгие и томительные ночные часы и с такой отвагой, которой никто не мог бы угадать за ее нежной внешностью, но все же проиграла…

«Только он, он один мог бы спасти меня, – всхлипывала она в подушку, – только он мог бы избавить меня от этого ужасного наваждения, только он одолел бы этот убийственный голос во мне… А его со мной нет!»

И во всех этих душевных муках Ирис казалось, будто ледяной ужас прокрался в ее сердце, будто там, за дверью, пара горящих глаз следит за ней сквозь замочную скважину, и иногда ей слышался доносящийся снаружи шорох одежды…

А когда начало светать, страх поднялся в несчастной, сердце ее забилось дико, порывисто, и тогда она восстала против этой чужой воли – это были последние бессильные конвульсии обреченной на смерть. Страшная, невыносимая пустота окружила ее… О, если бы с ней заговорило хоть одно живое существо, хоть одно! Сейчас она обрадовалась бы даже частому раньше сновидению с казненной матерью, держащей в руке длинные, пепельного оттенка светлые волосы, с немым ртом и говорящими глазами, но и ее дух, так часто оказывавшийся рядом, тоже покинул Ирис, покинул, как и сам Бог, к которому она взывала и хотела молиться, но не находила слов с тех пор, как голос велел ей умереть.

Предрассветные сумерки сменил опаловый рассвет, первые голоса – единичные преждевременные трели птиц – возвестили росисто-свежее начало дня, вдалеке прокукарекал петух, и с пронзительными криками из леса в сторону моря устремилась стая снежно-белых чаек. Из нее выбилась одна птица, неугомонно, беспокойно покружилась у самой земли над зеленью газонов перед замком и снова с пронзительным криком взмыла вверх, к окну, за которым стояла Ирис, в мгновение ока опустилась на карниз, уставилась на молодую женщину круглыми странными глазами, вновь расправила белые крылья и полетела дальше – к морю…

Тогда Ирис отвернулась и кивнула в сторону двери, к которой ее как будто тянуло какими-то чарами.

— Да, – сказала она громко, но изменившимся голосом, мечтательно, словно лунатичка. – Да, сейчас самое время. Оставь, я хочу сделать это сегодня. Прямо сейчас. Оставь. Оставь меня в покое в этот час… Довольно!

И неверными шажками, как слепая, широко открыв усталые глаза, она подошла к кроватке сына и взяла на руки малыша, укутанного в кружевное одеяльце с шелковой подбивкой, не разбудив. С ребенком на руках Ирис шагнула к этой ужасной двери, отперла ее и вышла в коридор. Она была уже по ту сторону земных впечатлений, иначе заметила бы, как серая фигура метнулась в ближайшую оконную нишу и укрылась за занавеской…