Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 214

— А я не про видовые отличия. Я про интенсивность.

— Когда ты родилась, Венди, я думала, у меня сердце от счастья разорвется. С тобой, Лиза, были те же ощущения. И с Вайолет, и с Грейс. Если же говорить об интенсивности…

— Младенцы не в счет, – возразила Венди. – Младенцев все любят.

— Я лично считаю, что мне повезло, – заговорила Лиза. – Мне счастливое детство выпало, этого нельзя не признать. Одно плохо: вы с папой так задрали гребаную планку, что нам, детям вашим выросшим, ее ни в жизнь не достичь.

Слово «гребаная» Мэрилин на сей раз пропустила мимо ушей.

— Каждая из нас жаждет такой судьбы, как у тебя, мама, – продолжала Лиза. – И каждая понимает: а фигу ей.

До сих пор Мэрилин не давала себе задерживаться мыслью на масштабах везения, которое свалилось на нее и Дэвида, – но теперь тот факт, что после сорока лет брака она по-прежнему совершенно уверена в муже, что считает его тем самым, единственным, что они оба отмечены исключительностью, – это подспудное ощущение облеклось для Мэрилин плотью слов.

Вот перед ней Лиза, третья дочь. Лизе придется в одиночку подавать своему ребенку пример силы духа и гибкости. Однажды ребенок, что сейчас находится у Лизы под сердцем, вот так же сядет напротив нее и забросает вопросами: как, каким образом, мама, ты справилась, родила меня и вырастила? Взгляд перекинулся на старшую дочь: живучую, упрямую, беспощадную Венди.

— А можно мне разыграть карту «Я же вас родила»? Ну чтобы хоть остаток праздника вы меня не третировали?

— Девочки, вы что, маме настроение портите?

Теперь в дверном проеме стоял Дэвид. Дэвид, который всегда был рядом; Дэвид, который измерял Венди давление и мурлыкал песни Брюса Спрингстина в Лизино младенческое темечко, полагая, что его жена спит. Дэвид – ее избранник; Дэвид, для которого она стала женщиной всей жизни.

— Не цапайтесь хотя бы в Рождество, ладно?

Дэвид вошел, обнял Мэрилин за талию; дочери смотрели неотрывно.

У них с Дэвидом уйма неудобных маленьких тайн от девочек – это здорово заводит. И разумеется, вот прямо сейчас Мэрилин и Дэвид подтверждают, что все обвинения Венди и Лизы имеют под собой почву. Впрочем, по словам Венди, это не обязательно плохо. Мэрилин обняла мужа и тотчас решила: если даже и плохо – ей плевать.

2000

Однажды поздно вечером (все сестры приехали домой на выходные) Грейс проснулась от приглушенного смеха из гостиной. Там что-то происходило – без нее. Там перебрасывались остротами, которых она не понимала. Грейс уснула бы опять, но тут послышался четвертый голос – определенно мамин, но какой-то новый, непривычный:

— Я вам серьезно говорю, девочки.

Мать и сестры самозабвенно обсуждали некую важную тему. Грейс прокралась к лестнице, навострила ушки. Внизу отсмеялись и снова начали говорить, но теми особенными голосами, в которых улавливается послевкусие недавнего веселья. Слегка, без постороннего вмешательства, поскрипывали старые половицы. Путаясь в длинной ночнушке, Грейс стала спускаться. На нижней ступени замерла, потрясенная. Венди с Лизой сидели в креслах, мама и Вайолет – напротив них на диване, причем мама – волосы собраны в хвост, сама в папиной футболке с красными рукавами – водрузила ноги на журнальный столик. Грейс никогда не видела ее такой… похожей на Венди, вообще на подростка, и никогда при ней мама не позволяла себе класть ноги на стол. Фоном к собранию шла песня: «Я – поденщик завшивленный, из отбросов отброс…»[140]; Венди слегка подергивалась в такт.