Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 215

— Итак, перечисляю подводные камни университетской жизни, – произнесла мама.

Тут-то Лиза и заметила Грейс, улыбнулась, подмигнула и показала язык. Обычно Лиза была просто золото (за исключением тех случаев, когда, по маминому выражению, «на нее находил стих»).

— В доме привидение завелось, – выдала Лиза.

И все уставились на Грейс.

Метаморфозу, произошедшую с мамой, она запомнила на всю жизнь. Пока Грейс не рассекретили, мама сияла глазами, как девчонка, готовая раскрыть тайну, – а сникла, погасла в один миг. Грейс вторглась и испортила маме настроение. Обида и чувство вины захлестнули ее. Только что мама была юной и счастливой – и вот она всегдашняя, если, конечно, не считать папиной футболки. Вообще Грейс порой казалось, что у нее две мамы. Одна изрядно старше, чем мамы ее ровесниц, а другая – сильно моложе, примерно того же возраста, что сестры. Это обстоятельство приятно щекотало нервы, но лишь до сегодняшнего вечера. Мама между тем справилась с эмоциями, и лицо у нее стало такое, каким Грейс его наблюдала по четыре миллиона раз на дню: полусонное, улыбчивое, с веснушками и большущими зелеными глазами, млеющее от Грейс (если, конечно, она не капризничала).

— Какое же это привидение? – Мама спустила ноги на пол и раскрыла объятия. – Это же Гусенок! Ну иди сюда, радость моя!

Грейс сразу бросилась к маме. Потому что испугалась: вдруг сейчас и у сестер лица вытянутся? Не смотреть на них, забраться на мамины колени, ткнуться лицом в теплую выпирающую ключицу.

— Мы слишком расшумелись, да, плюшечка? – спросила мама.

— Давай, кайфоломка, разнюнься, не стесняйся! – Голос принадлежал Венди.

Мама напряглась:

— Не называй ее так!

— А кто это? – Слово больно кольнуло, но любопытство пересилило – Грейс даже отняла личико от материнской груди.

— Кайфоломки – они в компанию вторгаются, когда кайф в разгаре. Причем на них обычно униформа – ночнушки с русалками.

— А что вы тут делали? – спросила Грейс.

— Разговаривали. Разговор у нас шел – между нами, девочками. – Мама не столько произнесла эти слова, сколько продышала их Грейс в пробор – восковую речку меж темных берегов.

— Но я же ведь тоже девочка! – возмутилась Грейс.

Мать и сестры переглянулись, подавляя смех. Венди фыркнула.

— Конечно, милая, конечно. Только я говорю о больших девочках. О моих старшеньких.

— Мы обсуждаем взрослые вещи, Грейси. Тебе это неинтересно, – вмешалась Вайолет.

— Уже очень поздно, солнышко, – подхватила мама.

— Я ее уложу, – вызвалась Лиза. – Пойдем, Гусенок.

Грейс зло взяло. Она девочка или нет? Ее всякими словами обзывают да еще хотят в постель загнать, чтобы самим с мамой остаться – с необычной, удивительной мамой! Не на ту напали! Грейс прижалась к маминой груди – вот вам, получите! – и прохныкала:

— Нет, пусть мама меня уложит!

Мама хотела что-то сказать, даже рот открыла. Поерзала на диване – и сдалась:

— Все равно я свое время пересидела. Вот мы с Гусенком сейчас и уляжемся – правда, Гусенок? Пойдем баиньки?

Не спуская Грейс с рук, мама поднялась. Грейс не преминула крепче за нее уцепиться, оплести всеми четырьмя конечностями. Из-за маминого плеча она видела: Лиза огорчена, Венди и Вайолет раздосадованы.

— Сладких снов, мои дорогие. Не засиживайтесь, ладно?

Мама послала воздушный поцелуй – всем сразу – и пошла вверх по лестнице. Грейс прикорнула у нее на плече, притворилась сонной. Она сестрам насолила, а что там у них дальше будет – лучше не смотреть. В голове вертелось это слово – «кайфоломка».