Все, что я тебе обещала - Кэти Апперман Страница 24

Но в груди у Бека была полнейшая тишина.

Магнит

Семнадцать лет, Теннесси

Весь день я как в тумане. Хожу по школе, глядя в пол, а во время классного часа вместо того, чтобы пойти в библиотеку, просто сижу в машине на парковке. Поскольку сегодня среда, а потом выходные на День благодарения, то почти на всех уроках мы просто смотрим кино. И, похоже, никто не обращает внимания, что я ушла в себя.

Получаю сообщение от Паломы: «Если захочешь поговорить, я тут. Или если помолчать – я тоже тут».

От Софии: «Мы тебя любим».

От Миган: «Потом будет полегче».

Из Колорадо Энди и Аника шлют мне эмодзи-сердечки в наш чат.

Даже от Мэйси приходит весточка: «Детка, я думаю о тебе».

После уроков я прячусь в туалете – пережидаю массовый исход. Запираюсь в самой дальней от входа кабинке и, прислонившись к двери, набираю сообщение Берни: «Тонны любви тебе, Коннору и близняшкам». Потом убираю мобильник и жду, а из школьного вестибюля доносятся торжествующие вопли.

Когда наконец все затихает, я выхожу в коридор. Ну и картина! Просто как после апокалипсиса. По полу разбросаны бумаги. Кто-то уронил полную банку лимонада да так ее и оставил – перевернутая жестянка в лужице. Под самым потолком бултыхается воздушный шарик.

Мне жалко уборщиков – сколько им придется прибирать весь этот беспорядок.

За спиной у меня раздается негромкий голос и произносит то же самое немного другими словами:

— Бедняги уборщики, они тут застрянут до ночи, выгребая этот свинарник.

Я резко оборачиваюсь. В нескольких шагах от меня стоит парень.

Тот Самый Парень.

— Извини. – Он отступает. – Не хотел тебя напугать.

Месяц за месяцем мы с ним ходили по одним и тем же коридорам, сталкивались десятки раз, но я делала все возможное, чтобы выкинуть его из головы. И все-таки каждый раз при встрече я вспоминала то ощущение, в первый школьный день, в библиотеке. Когда почувствовала, что, быть может, у жизни для меня в запасе есть не только печаль. И, быть может, в отдаленном будущем я еще найду новую родственную душу.

Теперь, стоя гораздо ближе к нему, чем мне случалось раньше, я пользуюсь моментом и внимательно его изучаю. Джинсы, угольно-черная толстовка, рюкзак на плече. Кожа у парня смуглая, чистая, глаза встревоженно блестят. Ого, да у него нос сломан – похоже, не единожды, а раза два.

Я смотрю на него снизу вверх – до чего он длинный! – и у меня по спине бегут мурашки, и я прерывисто дышу, вспоминая тот осенний день, первый день в этой школе. Разглядываю его темные волосы, долговязую фигуру, сломанный нос – прибавляю одно к другому, точно слагаемые в уравнении.

А сумма такая: меня будто рывком выдернули из глубокого сна.

Он подходит ближе, обеспокоенно хмурится:

— Тебе плохо?

Я роняю рюкзак на пол. Сглатываю комок, который откуда-то возник в горле.

— Черт, – встревоженно произносит он. – Тебе явно плохо.

Мне было плохо весь день, и этих слов достаточно, чтобы мгновенно разрушить тот фасад, за которым я пряталась.

Теперь я беззащитна.

Теперь я плачу.

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней. А я по-прежнему в полном раздрае.

Более слабый духом человек развернулся бы и свалил, забыв о чудачке, которая мелодраматично рыдает посреди школьного коридора, так что вот-вот утопит собеседника в слезах.

Но этот человек… он бросает свой рюкзак на пол и заключает эту зареванную чудачку в объятия.