Учительница строгого режима - Саша Черникова Страница 30

Это не был поцелуй. Это было нечто среднее между прикосновением и вдыханием. Я почувствовал под губами тёплую, удивительно нежную кожу. Уловил лёгкий, едва уловимый запах её духов, и во мне всё вспыхнуло в подтверждение того напряжения, что копилось между нами весь вечер.

Марина вздрогнула, и я тут же отстранился, ужаснувшись собственной смелости. Господи, я что, совсем рехнулся? Это же Марина Арнольдовна!

Она покраснела. Румянец залил её щёки, такие бледные обычно, густым, тёплым заревом. И она улыбалась. Смущённо, растерянно, опустив ресницы. Но улыбалась.

— Пака, Паш… – тихо сказала она.

Я вышел на площадку к Дане, улыбаясь, как последний идиот.

Она сказала: "Паш", а это значило, что я всё сделал правильно, что я не облажался.

Боже, мне хотелось петь, у меня будто крылья выросли за спиной. Я облизнул губы, всё ещё чувствуя на них вкус Марины.

— Ну что, пап, она поплыла? – пробурчал сонный Даня, нажимая кнопку первого этажа в лифте.

— Что? – я не понял.

— Ну, с Ондатрой. Всё нормально?

— Всё нормально, – усмехнулся я, потому что поплыл сегодня именно я.

17. Павел

Дорога домой прошла в тишине. Я вёл машину на автомате, всё ещё под впечатлением от поцелуя с Мариной. Внутри всё пело. Глупый, счастливый, немой восторг, от которого разжимались даже самые закостеневшие мышцы спины.

Даня дремал на пассажирском сиденье, его голова качалась в такт машине. Он не просил включить музыку, не ёрзал, не спорил. Просто спал, доверчивый и беззащитный, каким я не видел его уже много лет. Я смотрел на него украдкой, и это пение внутри смешивалось с чем-то щемящим и острым – с благодарностью. За этот вечер. За его молчаливое согласие поехать к ней. За то, что он не устроил скандала, а просто был.

Я занёс сына на руках в дом, а потом всё же разбудил. Он вяло, но послушно поплёлся в ванную чистить зубы. Я стоял в дверях и смотрел, как он, щурясь от света, водит щёткой во рту. Его движения были медленными, лишёнными обычной дёрганой энергии. Он был просто уставшим ребёнком.

Я помог ему раздеться и уложил в кровать. Он уткнулся лицом в подушку, тяжко вздохнув, как взрослый после тяжёлого дня. Я поправил одеяло, задержав руку на его плече. Костлявом, хрупком. Таким маленьким он мне сейчас показался.

— Спокойной ночи, сынок, – прошептал я, гася свет.

В полумраке комнаты, освещённой только полоской света из коридора, он пошевелился. Повернулся ко мне. Его глаза блестели в темноте, два тёмных озера.

— Пап… – его голос был сонным, грустным, каким-то не своим.

— Я тут, – я взволнованно присел на край кровати.

Он помолчал, будто собираясь с силами, чтобы произнести что-то очень важное. И когда это случилось, тихо, почти шёпотом, то прозвучало громче грома.

— Я тебя люблю.

Три слова. Обычных, простых, тех самых, что говорят друг другу все родители и дети на свете. Но в его устах, после месяцев молчания, стен, хлопающих дверей и взглядов, полных ненависти, они обрушились на меня с силой цунами.

Воздух вырвался из лёгких. В горле встал горячий, тугой ком. Что-то дрогнуло внутри, какая-то плотина, что годами стояла, сдерживая всё: усталость, отчаяние, страх, вину. И по щекам предательски, против моей воли, покатились слёзы. Горячие, солёные, освобождающие.

Я не пытался их смахнуть. Сидел в темноте, и они текли ручьями, капая на одеяло. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий, драгоценный миг. Боялся, что это сон, что он вот-вот рассмеётся и скажет: «Повёлся, ха-ха-ха!»