Учительница строгого режима - Саша Черникова Страница 31

Но он не смеялся. Он просто лежал и смотрел на меня своими большими, серьёзными глазами. И в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Было понимание. И прощение.

Я наклонился и, не в силах вымолвить ни слова, потому что голос бы тут же предательски дрогнул, поцеловал его в лоб. Долго, крепко, чувствуя под губами его тёплую кожу. Он не оттолкнул меня. Наоборот, его рука потянулась и легла мне на шею, короткое, неумелое объятие.

— Я тебя тоже люблю, – выдохнул я наконец, и голос мой сорвался на шёпот, хриплый от слёз. – Очень. Ты мой самый лучший мальчик.

Он ничего не ответил. Просто закрыл глаза, и его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул. С моими слезами на его одеяле. С моим поцелуем на лбу. С этими тремя словами, висящими в тихом воздухе комнаты, как самое волшебное заклинание.

Я вышел, притворил дверь и прислонился к ней спиной, всхлипывая, как ребёнок. По лицу текли слёзы, но на душе было светло и пусто, как после грозы. Все страхи, все сомнения, вся тяжесть этих лет – всё это смыли три простых слова, сказанные сонным восьмилетним мальчиком.

Этот вечер подарил мне не только радость от Марины. Он вернул мне моего сына. И в этот момент я понял: что бы ни случилось дальше, мы справимся. Потому что мы снова были командой. Потому что он снова мог сказать «я тебя люблю». А я поверить в это.

Подготовка к свиданию на этот раз была лишена нервных метаний. Не было ни заученных фраз, ни вымученных рецептов, ни свечей, как в дешёвом романтическом фильме. Была лишь тихая, уверенная решимость.

Я позвонил Богдану и сообщил, что привезу Даню в пятницу к нему с ночёвкой. Брат вообще ничего не расспрашивал, потому что для него, как и для любого мужика, было очевидно, для чего я высвобождаю себе вечер.

Даня поехал к дяде Богдану с радостью.

И вот я остался один в квартире. Не просто один. А впервые за долгие годы по-настоящему один. Без необходимости кого-то кормить, укладывать, проверять уроки, гасить ссоры.

Даже неуютно немного.

Спокойно приготовил ужин, принял доставку цветов.

Я звал Марину в ресторан, но она решила, что лучше поужинать дома. Может, котлеты ей мои понравились? Не знаю…

Спорить не стал. Мне было всё равно, лишь бы с ней. А слова дамы – закон.

Я принял душ, долгий, не торопясь, и вода смыла с меня не только дневную усталость, но и невидимый налёт родительского долга. Потом решительно сбрил бороду и усы.

Придирчиво разглядывая в зеркале результат, я только сейчас понял, как старила меня борода. Я будто лет десять сбросил, не меньше. Надел простую рубашку, не новую, но ту, в которой чувствовал себя собой. Не старался казаться тем, кем не был.

Когда Марина позвонила в дверь, сердце ёкнуло, но не от паники, а от предвкушения. Я открыл. Она стояла на пороге не в строгом учительском костюме, а в лёгком платье цвета тёмной сливы.

Просто платье. Распущенные волосы. Без очков.

Господи, я едва узнал её, до того она была хороша!

— Проходи, – сказал я, и это было единственное слово, которое потребовалось.

18. Павел

Ужин кончился, но вечер – нет. Он лишь сменил плотность, стал другим агрегатным состоянием. Мы стояли у раковины, и я мыл тарелки, а Марина вытирала. Простое, почти бытовое действие, но оно было пронизано таким напряжённым, сладким смыслом, что воздух казался густым, как мёд. Наши руки изредка касались, и каждый раз происходил крошечный разряд, заставлявший нас обоих чуть вздрагивать и улыбаться.