Конгруэнт - Вероника Десмонд Страница 34

Напряжение нарастает до пугающей точки, и я с сумасшедшим криком распадаюсь на его пальцах.

Дрожь сотрясает все мое тело, продлевая оргазм с безумной силой.

Я падаю на кровать, а затем чужой злой и совершенно темный голос вибрирует в моем ухе:

— Ты мне не интересна. В следующий раз, когда ты захочешь приблизиться ко мне, помни об этом.

Мой разум затуманен и едва может соображать. Я больше не чувствую его прикосновений, не чувствую его спокойного дыхания, но слышу его шаги и то, как закрывается дверь.

Слезы текут по моим щекам, взгляд фокусируется на странном предмете.

Белая бумага испачкана буро-красными пятнами, будто птица создана кровью, а не рукой мастера. Ее острые крылья отбрасывают тени, похожие на когти, тянущиеся ко мне от стола.

С тех пор он будет оставлять их часто. И я знаю, что это не просто оригами.

Это его метка.

Примечание:

Гибристофилия (англ. hybristophilia)– парафилия, связанная с влечением к особо жестоким преступникам или к человеку, совершившему ужасное преступление.

Термин «гибристофилия» был введен Джоном Мани в 1986 году и происходит от греческих слов hubrizein (), означающего «совершать надругательство над кем-либо» (производного от «надменность»), и означающего «испытывать сильное влечение к кому-либо».

Сцена 7. Обсессии

«This is ultraviolence,

Это ультранасилие.

Ultraviolence.

Ультранасилие.

I can hear sirens, sirens.

Я слышу, как воют сирены, сирены.

He hit me and it felt like a kiss.

Он ударил меня, а мне показалось, что поцеловал»

Lana Del Rey – Ultraviolence

Лондон, Англия.

Манипулятор

Мне пришлось рано повзрослеть, чтобы выжить в этом мире.

Мои дни в Англии четко расписаны.

В пятницу я просыпаюсь в лондонских апартаментах. В пять тридцать выхожу на пробежку вместе с Имо вдоль набережной Челси.

Влажный воздух стоит над рекой, серый и вязкий. Асфальт блестит после ночного дождя, я пересекаю мост Альберт-бридж и сворачиваю в Баттерси-парк. Блестящая черная шерсть добермана сливается с утренним туманом, я отпускаю поводок, чтобы Имо мог побегать. Однако стоит мне бросить: «Iriwa!»[16] – как собака почти бесшумно и послушно возвращается, вытягивается передо мной, выпрашивая прикосновений. Я скольжу пальцами по шее и за ухом – там, где Имо больше всего любит, – и чувствую, как его напряженное сильное тело на миг расслабляется.

В семь принимаю душ и готовлю простую еду, сегодня это рис с кимчи и панчхан. За завтраком просматриваю почту и читаю Financial Times, предпочитая печатную версию газеты, которая ежедневно, с понедельника по субботу, попадает ко мне еще до шести утра.

К девяти приезжаю в головной офис медиахолдинга в Сити. Обед провожу в компании с возможными партнерами в клубе «Сохо» на Дин-стрит.

После встреч и бесконечных видеоконференций еду на ужин с отцом и общими друзьями.

Аларик Рейвенскрофт – это безжалостный кровавый бизнесмен, перенявший огромную компанию от своего умершего отца. Если вы думаете, что деньги не могут вонять, вы ошибаетесь.

По мнению Аларика, у меня испорченные гены: моя мать – шлюха кореянка, которую он трахнул во время бизнес-поездки в Корею. Я жил в Сеуле до десяти лет, пока он не нашел меня, когда я таскал коробки с фруктами за жалкие воны возле станции «Ханнам».

Я стоял грязный, мокрый от пота, мои руки были в мозолях, и, когда его охранник посадил меня в дорогую машину, единственное, что отец сказал, посмотрев на меня мельком, было: