Шара - София Осман Страница 47

В напряженной тишине зала слова прогремели, как грохот выстрела. Люстра на потолке задрожала и отозвалась тенору перезвоном хрустальных подвесок.

Мелодия любовного романса заполнила «Медину».

— Очи страстныя, очи жгучия, – надрывался музыкант.

«Баба твоя черноглазая – шмара она! Вот и всё!» – отчитался занавеске Саша, повторяя слова Степашки.

— Ох, пропади всё пропадом, – крикнул Поликарп и, подбежав к сцене, подпрыгнул и замахал певцу, но тот, закинувшись в экстазе, водил головой по потолку и ничего не замечал.

— Замолчи! – выкрикнул дрожащим голосом Поликарп, но музыка продолжалась, скрыв его душераздирающий раскат.

— Господин Салевич, – истерично расхохотался лощеный, переместившись к столу поэта и махая рукой на сцену, – не слушайте Вы его, ерунду поет, маета одна. Репертуар дрянной! Певчик-то новый, третий день служит, еще не вник, что можно исполнять, а что – не надобно.

— Пусть баюкает, – Салевич мечтательно прикрыл веки и разнежился, закинув за голову большие руки. Степашка сидел с ним рядом и, щербато улыбаясь, продолжал:

— Так мы его и отоварили, он же каторжный, бегляк, – он развязно загоготал и ударил ладонью по столу, опрокинув наполненные рюмки на стол. Слизнув капли, попавшие на руку, Степашка развеселился еще больше и, взявшись за графин, плеснул водки в ладонь. Припав к ней губами, он громко втянул в себя жидкость, как утомленный долгими скитаниями путник, наслаждающийся ключевой водой.

С ужасом в глазах Поликарп схватил его за локоть и потянул в сторону двери, а тот, еще громче рассмеявшись, приобнял его, как доброго друга, и похлопал по круглой гладкой щеке. Метрдотель брезгливо вздрогнул и дал посудомойщику хорошую оплеуху.

— Позвольте, уведу? И тут же другого Степана предоставлю, еще лучше прежнего. Воспитанного, нежного, учтивого, – торопливо глотал слова Поликарп и, перехватив Степку за воротник, с силой тряхнул, отчего тот повис в собственной одежде и радостно пьяно сник.

— Полно его трепыхать! Отпускай! – распорядился поэт. – Довольно на сегодня, неси расплату.

— Какая расплата, Бронеслав Андреевич, всё «Медина» покроет, всё «Медина». Снизошли, обрадовали, уважили, почтили, благодетель Вы наш, – приговаривал управляющий, меленько перебирая ногами и едва успевая за Салевичем к выходу.

Он выбежал за ним на улицу и, встав ровнехонько, так, чтобы не заступать на красный палас, наклонился и вытянул руку в сторону открытой повозки.

— Уж не гневайтесь, что не так, всё исправлю, всё учту, – жалобно продолжал лепетать управляющий.

Салевич остановился посередине дорожки и достал из-за пазухи блокнот. Проведя по записям взглядом, он досадливо усмехнулся и с горечью в голосе громко заговорил:

Я люблю, а не любим, сумасшедший, неприличный,

Я за ней, она за ним – куколкой тряпичной.

Я гора, а он босяк, точно: тут он лишний,

Не дышу я, полный мрак, рассуди, Всевышний.

Приклонюсь я головой, ты – моя царевна.

Отчего гоним тобой, тошно и надменно,

Горе, горе мне, услышь, вразуми, Создатель,

Волком вою, не могу разомкнуть объятий.

В западне я, обмелел, брешь во мне! Довольно!

Боже, забери к себе или сделай вольным,

Гасну я от тьмы ее, нет любви, презренье,

Заволочен, захламлен, нет душе спасенья.

Я отвергнутый изгой, я тобой наказан,

Я тобою опленен и тобою связан,

Тянет в петлю, рвет курок, я готов к мытарствам,

Вдохновенья Божий дар для меня стал рабством.

Я, как нанятый, плетусь мнимым звуком в омут,

Ради нежных фраз мирюсь с грязью в горле комом.

Убивает тишина и игра в молчанку,

Немоты внутри война завела шарманку.

Не любим я, не любим, что за наказанье

Пробираться через смрад к неизбежной грани?

Я измученный монах, облаченный в схиму,

За бесову болтовню я давно судимый.

Я согреть ее хочу, нет в желанье меры,

Без нее моя любовь – грешные галеры.

Дай же шанс, к чему упрек? Или нет значенья?

Я твой раб, твой сын, Ты – Бог, я прошу спасенья!