Шара - София Осман Страница 49

Однако, ближе к полуночи, «басни» обернулись неожиданной догадкой: Бронеслав прибыл в «Медину» не просто так, а по специальному делу. Вчерашнего дня он уговорился встретиться там с самим Устинским. Но Устинский, господин весьма аккуратный, не спешил появиться собственной персоной, а отправил вместо себя переговорщика. Его помощником оказался щуплый мужичонка, владеющий таинственной специальной подготовкой, которую он демонстрировал перед Брониславом Андреевичем. Эти размышления пришлись по вкусу обществу, и эта версия заслонила все предыдущие.

И как только всё приличное общество с пристрастием взялось рассуждать, что Устинский, должно быть, государственный враг, а переговорщик его – прислужник самого дьявола, иначе бы они такой выходки не устроили – напротив дверей «Медины» остановилась повозка с чеканными инициалами «БС» на дверце.

Салевич так стремительно зашел в ресторан, что встречавший его швейцар даже не успел оторопеть. Замешкавшись, он все же быстро вернул себе важное выражение лица, с каким обычно встречал гостей, и, надув щеки, громко выдохнул в пышные усы, отчего те трепыхнулись и отклонились вперед наподобие двух беличьих хвостов. Не раздевшись и не дожидаясь помощи метрдотеля, Бронеслав прошел в зал, где, как и вчера, прислуживал Сашка. Тот издали заметил высокую фигуру поэта, растерянно водившего взглядом по помещению.

— Бронеслав Андреевич, миленький, присядьте, – выдохнул Сашка и ударил подносом о ближайший стол, откуда с испугом вскочила разряженная рыжая дама. Завидев поэта, она задрожала от радости, шумно вздохнула и, воздев к нему руки, с жаром продекламировала:

Встряхнуть оранжевой копной,

Раскинуть завитки,

Тисками сети золотой

Манить с небес желтки.

Ладонью небо окрестить

И клеткой пятерни

Подкрасться к кругу и схватить

Светило за огни.

Шептать лучу: «Ты мой, ты мой,

Сияй теперь лишь мне,

И грей меня, и освещай

Мой путь в кромешной тьме,

Твоя царица я, ты раб,

Прислужник, мой фонарь,

Теперь тебе один указ:

Искри и мне играй.

Я королева всех сердец,

Сияю, как звезда,

И ты при деле – молодец!

Мы пара хоть куда!

Дразнить весельем солнцепек —

Провал для всех идей,

Не знала я, что мой желток —

Противник рыжих фей».

Он обнял свод моих волос

И, нежно прислоня

К щекам лучей горячих ось,

Оставил след огня.

Рассыпал на моем лице,

На лбу и возле губ

Цепочку цвета янтаря,

Веснушек ярких круг.

— Здрасьте, – кивнул поэт и, уворачиваясь от её рук, попятился, – не нужно, не нужно… не о вас писано.

Он налетел на Сашу и, схватив того за плечо, шепнул: Степана зови.

— Присядьте, присядьте, вмиг всё устрою, – шептал Саша в ответ, сгребая грязную посуду со стола, где только что сидели гости, но повскакивали, чтобы уступить стол ему. Сами они принялись кивать и смотреть точно так же, как родня разглядывает только что крещенного ребенка, получив дозволение приблизиться к нему с условием не трогать. Они всматривались в него, вытянув шеи, и еще бы чуть-чуть – кто-то непременно бы вскрикнул про форму носа или родимое пятно на ручке и вспомнил бы про прадеда, имевшего такую же родинку на ножке.

Бронеслав стоял сутулый, отвернувшись к сцене. Он старался не глядеть никуда, кроме оркестровой площадки, где сейчас происходило заметное оживление. На сцену забрался тенор – высокий светловолосый мужчина в смокинге с ярким цветком в петлице. Срывая на ходу подвязанную салфетку и дожевывая, он защелкал пальцами и затарабанил ногой. Расслабленные понурые музыканты, получившие минутой ранее заслуженную паузу, на секунду растерялись, но, узрев возле сцены литератора, подхватили инструменты и грохнули мелодию невообразимой мощи. Розовые рюши на платье дамы, сидевшей поблизости, затрепетали в такт музыке, отчего платье «ожило». Показалось, что эта мадам была тоже участницей ансамбля и села в метре от сцены не по велению случая, а специально, чтобы в тот самый момент, когда монументальный взгляд великого человека пал на артистов, оживить своими танцующими оборками выступление.