Ёлочка, беги! - Ольга Дашкова Страница 5

— Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.

— Угу. Все так говорят.

Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.

Десять дней. Всего десять дней.

Глава 2

21 декабря, Сосновка.

Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.

Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.

Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.

Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.

Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.

— Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?

Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.

Последние пять лет я живу в деревне, где население составляет пятьдесят два человека, есть одна коза с дурным характером и один магазин, который работает, «когда Люся проснется».

Не то чтобы я планировал такую жизнь.

Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню с дурацким хипстерским названием «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь.

Не понял.

Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Сначала проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить.

А потом позвонила мама и сказала, что отец умер.

Инфаркт. Прямо в поле, на тракторе. Не дождался «скорой», да она бы и не успела, сорок километров по проселочной дороге. Степаныч нашел его только через три часа.

Я приехал на похороны и остался. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал считать.

Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, братом отца, который слишком много пьет, еще больше философствует и почему-то считает меня ответственным за всех коз, кур и теплицы в радиусе километра.

Может, так и есть.

— Жека! – доносится голос дяди Мити из кухни. – Ты там что, примерз к окну или как?

— Или как, – отвечаю, не оборачиваясь.

— Я блины приготовил. Иди ешь, пока горячие.

Иду. Дядя Митя сидит за столом, перед ним тарелка с блинами, банка сметаны и початая бутылка чего-то мутного. Самогон, надо полагать. Или, как он это называет, «лекарство от зимней хандры».

— Видел новенькую? – спрашивает он, пододвигая ко мне тарелку.

— Видел.

— И как?

— Никак. Городская. Приехала статью писать. Через десять дней уедет.

Дядя Митя хмыкает, разливая «лекарство» по рюмкам.

— Симпатичная?

— Не смотрел.

— Врешь.

Вру. Конечно, вру.

Я заметил и темные волосы, собранные в растрепанный хвост, и глаза, серые, сердитые, с огоньком. И то, как она разговаривала с козой на «вы», словно та была налоговым инспектором, а не животным весом в сорок килограммов с интеллектом табуретки.