Ёлочка, беги! - Ольга Дашкова Страница 6

Но дяде Мите об этом знать необязательно.

— Симпатичная, – констатирует он, не обращая внимания на мои возражения. – Правда, городская. Но глаза умные. И фигура что надо.

— Дядь Митя.

— Что? Я ж не слепой. Еще не настолько стар, чтобы не видеть.

— Она типа журналистка, приехала на десять дней, Любовь Ивановна так сказала, они созванивались. Напишет свой экотуризм и уедет обратно в Москву, к своему латте и теплому сортиру.

Дядя Митя смотрит на меня, прожигая взглядом насквозь, как рентгеном.

— Катька тоже уехала, – спокойно говорит он. – И что?

Катька. Вот кого не стоило вспоминать.

Катерина приехала в Сосновку три года назад. Фотограф искала «натуру» для какого-то проекта. Осталась на месяц, потом на два, а потом мы как-то незаметно начали просыпаться в одной постели.

Она продержалась до первых серьезных морозов. В ноябре собрала вещи и сказала: «Жень, ты хороший, но я так больше не могу. Здесь нет жизни. Здесь выживание».

Уехала. Не оглянулась.

Я тогда неделю пил с дядей Митей, потом перестал. Жизнь продолжалась: козы требовали еды, теплицы требовали внимания, снег требовал, чтобы его убирали. Некогда было страдать.

— Не хочу об этом говорить, – обрываю его.

— Как скажешь, – дядя Митя пожимает плечами и опрокидывает рюмку. – Только знаешь что? Баба как печка. Если правильно растопить – всю зиму греет. А если неправильно – угоришь.

— Это вообще о чем?

— О том, что ты сидишь тут бирюком пятый год, и если так пойдет дальше, женишься на Маруське. А она, между прочим, уже старовата для невесты.

Маруська, словно услышав свое имя, протискивается в кухню (дверь опять не закрыли) и требовательно смотрит на блины.

— Пошла вон, – говорю ей беззлобно.

Разумеется, она не уходит.

В десять вечера я понимаю, что дым из трубы дома Михалны так и не появился. Это плохо. Это значит, что московская не справилась с печкой. Это значит, что она сидит там в темноте и холоде, потому что без огня в печке к утру температура в доме упадет до нуля.

Это не мое дело. Совершенно не мое дело. Но я надеваю валенки и телогрейку.

— Куда? – интересуется дядя Митя, не отрываясь от телевизора, который показывает какую-то муть про ментов.

— Дрова проверю.

— Ага. Дрова. Которые у соседки.

— Дядь Мить.

— Молчу-молчу, – он ухмыляется. – Ты шапку надень, печник.

Выхожу. Мороз мгновенно обжигает щеки. Небо чистое, звезды такие, каких в городе не увидишь – там слишком много света, слишком много дыма, слишком много всего. Здесь только ты, снег и бесконечность над головой.

У дома Михалны темно. Нет, не совсем, в окне тускло мерцает свет. Наверное, фонарик. Или телефон.

Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тишина. Потом шорох. Потом настороженный голос:

— Кто там?

— Почтальон Печкин.

— Что?

— Сосед. Жека, – совсем шуток не понимает.

Пауза. Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, на ширину цепочки. В щели появляется лицо московской. Нос красный, губы синие, на плечах куртка, под курткой еще что-то, похоже, все свитера.

— Чего? – спрашивает дрожащим голосом. То ли от холода, то ли от гордости.

— Печь не растопили.

— Растопила. Она погасла.

— Заслонку закрыли раньше времени.

— Какую заслонку?

Вздыхаю. Молча снимаю цепочку с ее стороны – она даже возразить не успевает, вхожу в дом. Внутри градусов пять, не больше. Московская стоит посреди комнаты, обнимая себя за плечи, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. То ли злость, то ли облегчение, то ли «какого черта вы вломились в мой дом».